Даниил Светлов – Грань света (страница 6)

Я не пересказывал биографию. Я читал его стихи и говорил о них так, будто происходящее в них случалось со мной. В какой-то момент в классе стало очень тихо. Когда я закончил, учительница вытерла глаза. Я смутился. В тот момент я решил, что литература – опасная профессия. Можно нечаянно довести человека до слёз.

Со временем некоторые тексты начали словно открываться изнутри. Я не анализировал их – я входил в них, как входят в помещение, не замечая порога. Это происходило само. В такие моменты ум отступал, а включалось что-то другое – более тихое и более точное.

Я много общался с актёрами и видел, как они, измождённые, сидели перед зеркалом в гримёрке, пытаясь вернуться к себе. Они отдавали себя роли до конца – и потом собирали обратно. Наверное, со мной происходило что-то похожее – только без сцены и зрителей.

Со временем я понял, что способен не только чувствовать чужие тексты, но и входить в иные эпохи так, будто они всё ещё живут во мне.

С первых уроков истории, когда мы дошли до глав о Древнем Египте, со мной начало происходить что-то странное.

Картины древнего мира разворачивались передо мной так ясно, будто я вспоминал их, а не узнавал. Я видел Нил, медленно и тяжело несущий воды мимо пирамид Гизы. Воздух казался густым и тёплым, как перед грозой. Песок под ногами был раскалён.

Сфинкс казался не просто памятником. В нём было что-то упрямое, неподвижное и слишком живое для камня. Я видел тень колоннад, в которой прятались от солнца жрецы. Слышал, как скрипит тростниковое перо по папирусу и как глухо отдаётся удар молота в глубине строящегося храма.

Я с жадностью ловил каждое слово учителя, перечитывал страницы снова и снова. И вместе с тем жила странная, глубокая тоска – по чему-то знакомому, но утраченному.

Я записался в археологический кружок при Эрмитаже и подолгу стоял в египетском зале. Смотрел на канопы, папирусы, саркофаги. Иногда задерживался у мумии дольше других.

Однажды на занятии кружка, когда археологи рассказывали о предстоящей экспедиции в Гизу, что-то внутри резко напряглось.

Я поднялся сам, не успев понять, зачем.

– Под лапами Сфинкса есть помещения, – сказал я.

В комнате повисла пауза. Кто-то тихо кашлянул и сразу замолчал.

Один из археологов посмотрел на меня слишком внимательно. Секунду – дольше, чем нужно. И только потом продолжил разговор.

В этот момент я почувствовал, как кровь приливает к лицу. На мне был свитер с вытянутыми локтями, и я вдруг понял, что только что прозвучал как человек, который вчера лично проверял Сфинкса изнутри.

Я сел.

Следующие пять минут я старательно пытался выглядеть так, будто подобные заявления делаю ежедневно – между завтраком и уроками математики.

Внутри же происходило другое: я лихорадочно перебирал в памяти, откуда это вообще взялось. Может, где-то читал? Может, видел в журнале? Может, просто хотел произвести впечатление?

Больше всего я боялся, что археолог сейчас спокойно скажет:

– Молодой человек, откуда вы это взяли?

И мне придётся ответить честно:

– Сам не знаю.

К счастью, он ничего не спросил.

Но остаток занятия я просидел тихо, с видом человека, который случайно нажал не ту кнопку и теперь делает вид, что так и задумано.

Также я очень любил географию. Она стала для меня окном наружу – туда, где жизнь становилась шире и свободнее.

Мы жили за железным занавесом. Просто взять и поехать в другую страну было невозможно. Тогда я купил большую карту мира и повесил её на стену.

Я начал собирать иностранные монеты. Деньги на транспорт и обед, которые давала мама, я откладывал. Я лишал себя булочки в школьном буфете и ездил в общественном транспорте без билета.

Нужно было быстро броситься к билетному аппарату, пока строгий контролёр не схватил тебя за руку и не спросил: «Мальчик, а где твой билет?»

Или успеть выскочить из задней двери трамвая, пока он продирался через толпу непроснувшихся и потому злых пассажиров.

Поэтому все мои свободные деньги уходили на рынок нумизматов.

Но однажды мне крупно повезло. В тот день наш класс поехал на экскурсию в Выборг. Когда мы шли к станции, кто-то впереди пинал железку. Когда очередь дошла до меня, я поднял её. Это оказался старый шведский штык.

Когда я принёс его старшекласснику, увлекавшемуся историческим оружием, он молча вынес коробку, доверху наполненную иностранными монетами. Как выяснилось, его отец был капитаном дальнего плавания.

Я вышел на улицу с этой коробкой, словно в руках у меня был весь мир. По крайней мере, та его часть, которая звенела. Тогда это казалось просто удачей.

Я часами перебирал монеты, слушая их тихий звон и ощущая их вес. Одни были с отверстиями, другие – необычной формы.

Сначала я хотел собрать монеты всех стран, но потом сузил круг и остановился на Африке. Почему именно на ней – не знаю. Возможно, из-за Египта и того тихого притяжения, которое жило во мне с детства.

Чем уже становилась география, тем глубже становилось это ощущение.

С монетой в руке я подходил к карте – и пространство вокруг словно отступало. Я стоял на берегу, чувствовал влажный воздух, слышал тяжёлое дыхание океана. Это было не мечтой – это было предчувствием.

Я знал – по крайней мере, тогда был в этом уверен: где-то есть место, которое однажды станет моим.

Через много лет я вышел к этому берегу и сразу узнал его. Узнавание произошло раньше, чем взгляд успел что-то сравнить.

Он оказался не в Африке – просто когда-то я ошибся с координатами. Теперь я живу здесь: сижу в тени кокосовых пальм, смотрю на морскую рябь и вижу, что берег, который когда-то казался мечтой, всё-таки существует.

Глава 7

Итак, я твёрдо решил оказаться на берегу моря – на жёлтом песке, среди пальм, которые покачивались на ветру.

Это было не просто красивое воображение. Это была точка, в которой я хотел оказаться.

Взяв телефонный справочник, я начал изучать все доступные институты и университеты в Ленинграде.

Ленинградский институт театрального искусства – престижно, привлекательно, перспективно. Но за последние годы я уже пресытился актёрской средой и бесконечными походами в театры. Это было знакомо – слишком знакомо.

Ленинградское высшее мореходное училище. В воображении сразу возникал образ капитанского мундира и южного порта. Но за этим стояли годы казармы, дисциплина и профессия, в которой я не был уверен. Где здесь история? Где пространство для размышления?

Исторический факультет. Египет, Вавилон, Древняя Греция… Всё это притягивало. Но я всё ещё видел перед собой берег – не библиотеку.

Философский факультет. Сократ, Спиноза, Гегель, Бердяев. Это было серьёзно и глубоко. Но замыкаться в одних только книгах не хотелось – мысль должна была соприкасаться с реальным миром.

Наконец, мой палец остановился на Восточном факультете Ленинградского университета.

И здесь неожиданно сошлось многое из того, что давно меня притягивало: Конфуций, Заратуштра, Будда, языки, история, этнография. Это был не просто набор дисциплин – это было пространство, где мысль соприкасалась с живыми культурами.

И вдруг я увидел: кафедра африканистики.

В этот момент сомнений не осталось. Это было не расчётливое решение – это было осознание.

Захотеть – одно, поступить – другое. Восточный факультет считался одним из самых престижных в Ленинграде. Выпускники становились учёными, дипломатами, военными переводчиками. Конкурс был жёстким. В стране тогда была обязательная служба, и ближайший призыв вполне светил мне.

«Ты туда не поступишь», «Туда не берут с улицы», «Иди на биолого-почвенный – туда затаскивают, чтобы от армии отмазаться», – говорили мне. Я представил себя агрономом на колхозном поле. Нет. Это не моя судьба. Я не хотел прожить жизнь в нелюбимом деле. Я решил рискнуть.

Я плохо учился в школе, и теперь мне требовались титанические усилия, чтобы наверстать упущенное. Я заперся в комнате, словно отшельник. Взял в библиотеке все нужные учебники и на два месяца почти перестал выходить оттуда.

На стене висела карта мира. Я часто подолгу смотрел на неё, словно проверяя, не исчез ли тот самый берег. На дверце шкафа я прикрепил листок с количеством дней до первого экзамена и каждый вечер вычёркивал ещё один прожитый день. Бумага постепенно покрывалась густой сеткой линий. Если бы успех в учёбе зависел от плотности штриховки карандашом, я бы давно стал профессором.

Иногда к ночи начинали болеть глаза, строчки расплывались, но я продолжал читать.

Конкурс был не только официальным. Помимо объявленных мест существовали и другие, негласные правила игры. Моими конкурентами были дети профессоров, абитуриенты подготовительных факультетов и те, кто пытался поступить не первый год.

В какой-то момент мне стало казаться, что шансов нет.

В ночь перед первым экзаменом – сочинением по русскому языку и литературе – я неожиданно проснулся около двух часов с настойчивым желанием перечитать две возможные темы. Я и без того переживал, поэтому решил ещё раз освежить их в памяти.

На следующий день, войдя в огромную аудиторию, я увидел, что обе предложенные темы совпали именно с теми, которые я повторял ночью.

Через несколько дней был экзамен по истории. И снова – около двух ночи. Чёткое ощущение: нужно повторить два вопроса из трёхсот. На второй экзамен я шёл уже с прямой спиной. Впервые за долгое время – без ощущения, что иду на расстрел.