Даниил Светлов – Грань света (страница 2)

Не помню, сколько это длилось, но в какой-то момент я резко вскочил с кровати и выбежал в коридор.

Была зима. Я начал натягивать зимние ботинки и пальто. Мне казалось, что если я останусь – меня заберут.

Испуганная мама выскочила за мной:

– Куда ты? Что случилось?

– Я ухожу. Меня преследует злая ведьма, – ответил я сквозь слёзы.

Я думал, что сейчас она скажет: «Это дурной сон». Вернёт мир на место. Но мама вдруг сделала паузу и сказала:

– А знаешь что? Я ведь и есть эта самая ведьма.

Для неё это, возможно, была неудачная шутка.

– Тогда я ухожу прямо сейчас! – закричал я и бросился к входной двери.

Она схватила меня, обняла, начала извиняться, говорить, что пошутила, что не подумала, что мне так страшно.

Я не держу на неё зла. Ей тогда ещё не было и тридцати.

Моя мама в детстве казалась мне красивой и невероятно живой. Высокая, стройная, с короткими каштановыми волосами и зелёными глазами – такими же, как у меня. В ней было много энергии – почти нетерпеливой. Она быстро ходила, быстро говорила, легко загоралась идеями.

Они с бабушкой выписывали советский журнал мод, вырезали выкройки из газет и подолгу строчили на старой ручной машинке Singer. Я помню звук этой машинки – ровный, настойчивый, будто она тоже участвовала в нашей жизни. Благодаря их стараниям мама всегда выглядела нарядно и современно, и рядом с ней мир становился чуть ярче.

Иногда на трамвайной остановке она вдруг смеялась и шёпотом говорила:

– Даня, бежим!

И мы убегали от её назойливых поклонников.

В такие моменты она казалась не взрослой женщиной, а старшей сестрой – знающей больше, но всё ещё лёгкой, почти по-детски.

Мама рано развелась с моим отцом и никогда не позволяла ему видеться со мной. Когда позже меня спрашивали о нём, я отвечал с иронией, что я – от духа святого. Это было удобное объяснение.

– У тебя есть я, бабушка и дедушка. Разве нам плохо? – говорила она.

Она произносила это быстро, как будто не оставляя паузы для другого ответа.

Бабушка была другой. Тише. Глубже. В её присутствии было меньше движения, но больше устойчивости. С ней всё становилось спокойнее, даже если ничего не менялось.

Когда у мамы не хватало времени, обо мне заботились бабушка и дедушка. Меня любили – и души не чаяли.

После того случая, когда я не мог проснуться, я начал летать во снах.

Идя куда-то за руку с мамой или бабушкой, я вдруг замечал в их взгляде что-то странное – слишком маленькие, слишком злые глаза – и понимал: сейчас начнётся. Стоило мне это увидеть, как лицо мамы или бабушки начинало меняться, черты плыли, и передо мной уже стояла ведьма.

Тогда я взмахивал руками – резко, отчаянно, будто от этого действительно что-то зависело, и взлетал. Иногда мне удавалось подняться на крышу, на карниз, куда-то под самый потолок. Ведьмы не летали. Они бегали по лестницам и этажам, озлобленно поднимали головы, скаля беззубые рты и подзывая меня спуститься.

Но чаще всего я поднимался всего на полтора метра. И в этот момент ведьма с победным оскалом хватала меня за ногу.

Тогда я просыпался.

В детстве мне снились не только кошмары. Были и другие сны – такие, после которых на душе становилось тихо и светло. Они приходили как передышка – яркие, наполненные мягким светом и спокойной радостью.

Однажды под утро мне приснились пушистые кролики среди ярких, благоухающих цветов. Всё вокруг было настолько живым и насыщенным, что казалось – если сделать ещё один глубокий вдох, сердце не выдержит. Я боялся проснуться и потерять это состояние. Хотел остаться там – среди кроликов и цветов, где не было тревоги и не нужно было вслушиваться в темноту.

Также я продолжал летать во снах. Но уже не убегал, а просто поднимался. Я парил над городами, лесами, полями и реками – как птица. Мир раскрывался подо мной, становился лёгким и обозримым. Не было тяжести, не было стен. Только пространство.

И всё же где-то глубоко оставалось чувство осторожности. Как будто даже свобода требует меры.

Со временем я перестал относиться к снам как к случайности.

Я не знал тогда слов и объяснений.

Я просто чувствовал, что реальность не заканчивается там, где открываются глаза.

Однажды ночью я проснулся без причины.

В комнате было тихо.

Слишком тихо.

Дверь была приоткрыта.

Я точно помнил, что закрыл её перед сном.

Я лежал и смотрел на узкую тёмную щель в двери.

Из коридора не доносилось ни звука.

Но мне казалось, что оттуда тоже кто-то на меня смотрит.

Я не звал маму.

И впервые я не был уверен, что всё это только сон.

Глава 3

В детском саду я чаще всего сидел в стороне и по многу раз перечитывал одни и те же книги. Пока другие дети выплёскивали свою энергию, я просто наблюдал – за детьми, воспитательницами, прохожими за окном, животными и всем, что происходило вокруг.

Во время тихого часа я никогда не спал. Я смотрел, как воспитательница переливает суп в стеклянные банки, как во дворе дворник шаркает метлой по асфальту – и у меня перехватывало дыхание. В эти мгновения всё внутри словно расширялось и замирало.

Свою роль в этом сыграла и моя мама. Она покупала мне множество детских книг, выписывала всевозможные журналы. К тому же директором нашего детского сада была соседка по дому. Конечно, мне уделялось особое внимание, и фраза «а сейчас Даня почитает нам сказку или стихотворение» звучала почти каждую неделю.

Я со старанием, выражением и не без удовольствия читал другим детям про Курочку Рябу, Теремок, про глупого волка и хитрую лису. Впрочем, довольно скоро это уже с трудом можно было назвать чтением – все эти книжки я знал наизусть.

Когда в сентябре 1980 года я пришёл в первый класс, мне было откровенно скучно. Я уже умел читать, писать и считать, и поэтому всё свободное время посвящал своему любимому занятию – наблюдению.

Я хорошо учился только у тех учителей, которые умели быть строгими и требовательными. Первые две учительницы были именно такими, и я быстро оказался в числе лучших учеников.

Но потом они ушли на повышение. Началась чехарда классных руководителей, сменявшихся каждые полгода, и постепенно из прилежного ученика я превратился в лоботряса и хулигана.

Впрочем, я никогда не был шалопаем в привычном смысле этого слова – не бил стёкла и не отнимал у детей мелочь. Я хулиганил скорее изобретательно и не без внутреннего протеста против несправедливости. Приведу лишь один пример.

Думаю, это было в 1986 году, когда я учился в шестом классе. Как-то учительница объявила нам, что завтра мы идём в зоопарк кормить кабанов желудями. Стояла осень, и я несколько часов ползал по парку возле станции метро «Горьковская», набрав целый полиэтиленовый мешок желудей.

На следующий день в школе выяснилось, что обстоятельства изменились и в зоопарк мы не пойдём. Комок подступил к горлу. Зачем я так долго и с таким энтузиазмом собирал жёлуди? Тогда мне казалось, что без меня кабаны точно останутся голодными.

В порыве гнева я стал кидаться в учительницу, писавшую что-то на доске, желудями. Итог был предсказуем: поход к завучу, звонок маме на работу, наказание дома.

Я никогда не сдавался, если ставил перед собой какую-то цель, поэтому после школы пошёл в зоопарк. Добравшись до клетки с кабанами, я встал у калитки с обратной стороны и стал ждать работников. Только они могли разрешить мне покормить животных самому.

Но вместо них появился молодой худощавый парень. Он говорил слишком сладко и всё время пугливо оглядывался по сторонам. Он стал назойливо задавать странные вопросы.

– А зачем ты сюда пришёл?

– Покормить кабанов, – простодушно ответил я.

– Тебя не пустят к кабанам. Давай лучше пойдём ко мне, у меня есть мультфильмы на киноплёнках и много кассет с музыкой.

Почувствовав неладное, я начал прикидывать пути отступления.

Парень потерял терпение. Перегородив мне выход из небольшого закутка, он решительно и уже без всякой скрытой вежливости начал надвигаться на меня. Я оглянулся по сторонам. Вокруг не было ни души.

Тогда я посмотрел на клетки с животными – почти машинально, словно надеясь, что хоть кто-то меня заметит.

И вдруг, начиная с клетки кабанов, по зоопарку прокатилась странная волна беспокойства.