Даниил Старчуков – Уроки французского (страница 4)

Я кивнул, но она не отпускала мою руку: – Может, подготовимся к экзаменам в выходные? У меня дома никого не будет.

– Посмотрим, – я постарался, чтобы мой голос звучал нейтрально. – Напишешь в субботу?

Она внезапно обняла меня так сильно, что у меня перехватило дыхание.

Я медленно направился к своему дому, и в нашем дворе меня встретил большой тополь. Когда начиналась весна, я всегда любил любоваться им – его листья становились бронзовыми, и это напоминало мне о том, что жизнь продолжается, несмотря на трудности.

Квартира встретила меня тишиной и темнотой. Родители оставили записку на холодильнике – "Уехали на дачу, вернемся поздно вечером". Я включил компьютер, и синий свет монитора резко высветил лицо в темноте комнаты.

График акций упал на двадцать процентов. Я закрыл глаза, растирая веки пальцами. "Идеально. Просто идеально сука", – прошептал я в пустую квартиру.

Переключившись на учебные материалы, я попытался сосредоточиться на формулах и датах. Но в голове снова и снова всплывало лицо Дюбуа в тот момент, когда его голос дрогнул. Что он хотел сказать?

ГЛАВА 3 «ПОБЕГ ОТ РЕАЛЬНОСТИ»

Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь шторы, рисовали на стене дрожащие узоры. Я открыл глаза, ощущая непривычную лёгкость в теле – шесть часов сна хватило, чтобы отдохнуть, и это было странно.

Рука сама потянулась к телефону, застрявшему между матрасом и спинкой кровати. Холодный экран обжег кожу ледяным прикосновением. Пальцы привычно листали ленту: политические склоки, мрачные прогнозы, советы психологов. Цифровой шум должен был задать ритм дню, но не смог.

В памяти всплыл обрывок вчерашнего разговора. Её шёпот, произнесший моё имя, отдался навязчивым эхом в висках. С лёгкой дрожью в кончиках пальцев я ввел в поиск заветное слово.

Сайт распахнулся передо мной, словно врата в запретный сад. Первое же изображение опалило сознание жаром: обнажённая девушка с высокой, подчёркнуто упругой грудью изгибалась в позах, от которых перехватывало дыхание.

Лихорадочно прокручивая страницу, я искал нужное видео. И вот оно – найдено. Вместо безликой актрисы воображение тут же нарисовало Мадлен, но преображённую: её бёдра стали круглее и полнее, кожа – сияла, словно отполированный мрамор.

Волна жара разлилась по телу, сгущаясь в паху. Член пробудился под одеялом, настойчиво упираясь в ткань. Образ Мадлен, жизнерадостной одноклассницы, расплылся, уступая место фантазии: её губы, набухшие и алые, как переспелая вишня; тонкая шея, изгибающаяся в манящем танце.

Дыхание сбилось. Одна рука судорожно сжимала телефон, другая, подчиняясь первобытному инстинкту, скользнула под одеяло, накрывая пульсирующую плоть. На экране снова появилось лицо девушки крупным планом…

Её пальцы скользили по собственным бёдрам. Я задержал дыхание, когда "она" на экране откинула голову, обнажив шею – точь-в-точь как вчера это сделала Мадлен, поправляя волосы. Но сейчас в этом жесте была не невинность, а сладострастие, заставляющее мои бёдра сжиматься.

Голос актрисы – низкий, мягкий – мой мозг автоматически подстроил под Мадлен. "Tu veux?" – будто шептала она, и от этого вымышленного французского акцента по спине пробежали мурашки. Я представил, как её обычно аккуратные ногти впиваются в простыни, как слетает с плеча бретелька школьного платья…

Телефон дрожал в моей руке. На экране девушка прикусила нижнюю губу – точь-в-точь как Мадлен, когда сосредоточенно решала задачки по алгебре. Это совпадение стало последней каплей: я глубоко вздохнул, чувствуя, как реальность расплывается.

После просмотра видео я лежал, уставившись в потолок, ощущая странную раздвоенность. Физическое удовлетворение должно было принести облегчение, но вместо этого в груди разверзлась пустота – холодная и бездонная, будто провал в ледяное озеро. Я провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть остатки возбуждения, но липкое чувство стыда и тоски лишь глубже въелось под кожу.

Одеяло соскользнуло на пол с безжизненным шуршанием. Я поднялся, и пустота внутри сжалась в тугой комок. Босые ноги утонули в мягком ковре, но даже его привычная текстура казалась сейчас чуждой.

На столе царил организованный хаос – аккуратные столбики тетрадей соседствовали с разбросанными ручками. Мои пальцы скользнули по страницам конспектов, где между формулами и графиками прятались рисунки странных существ с большими глазами – плоды творчества скучных уроков. Закрывая тетрадь, я заметил, как чернильная клякса на странице напоминает очертаниями ту девушку из видео – изогнутый стан, неестественно тонкую талию.

Выйдя в коридор в одних трусах, я почувствовал, как прохладный воздух квартиры обволакивает мою разгорячённую кожу. В прихожей стояли отцовские ботинки – начищенные до зеркального блеска, с жёсткими шнурками, затянутыми в тугой узел. Они выглядели как объявление о прибытии – похоже, я не услышал, как родители вернулись вечером.

Наша квартира занимала внушительную часть этажа – целых пять комнат. Родительская спальня, моя личная территория, отцовский кабинет, мамин склад и огромный зал, где доминировал массивный камин, облицованный тёмным мрамором. Сбоку от камина находилась полка с фотографиями семейных путешествий. Напротив, на пушистом персидском ковре цвета слоновой кости, располагался не просто мягкий, а объёмный модульный диван, обитый кремовой кожей. С него открывался идеальный вид на телевизор, диагональ которого казалась занимающей половину стены.

Отцовский кабинет был строгим и функциональным. Запах дорогой кожи, исходящий от массивного кресла с высокой спинкой, смешивался с едва уловимым ароматом табака из хьюмидора, стоявшего на полированном столе из красного дерева. На столе, помимо мощного компьютера с двумя мониторами, царил идеальный порядок: лаконичный набор для письма, стакан для ручек и несколько папок с документами, аккуратно сложенных в стопку. На стене за спинкой кресла гордо развевался флаг королевской Франции – белоснежное полотно, расшитое золотыми геральдическими лилиями Бурбонов.

Мой отец, начальник уголовного розыска, бывший военный с двадцатипятилетним стажем, выглядел в этом кабинете как настоящий полководец. Широкоплечий, с коротко стриженными седыми волосами и вечно суровым, словно высеченным из гранита лицом, он напоминал римского легионера. Отец не любил свою работу. Ему было ненавистно копаться в грязи этого мира, который он без зазрения совести называл "дерьмом".

Последняя комната – кладовая – была царством маминого накопительства. Горы коробок, старые чемоданы, завалы одежды, которую никто не носил годами, – всё это хаотично громоздилось друг на друга, образуя лабиринт, в котором легко можно было заблудиться. Мамина страсть к сохранению всего "на всякий случай" постоянно приводила к бурным конфликтам с отцом, чей излюбленный тезис звучал так: "Выброси это барахло, я куплю тебе новое!" Проблема была в том, что отец редко выполнял свои обещания, предпочитая уходить от неудобных тем и разговоров, умело переводя их в другое русло.

Я замер в дверном проёме, прислушиваясь к тишине квартиры. Только едва уловимое шипение со стороны кухни нарушало утренний покой. Воздух постепенно наполнялся сладковатым ароматом подрумянивающихся блинов – тот самый, знакомый с детства запах, который всегда ассоциировался у меня с безопасностью и любовью. Во всём доме только мама умела готовить их так, чтобы золотистая корочка получалась идеально хрустящей, а середина – нежной и воздушной.

Ноздри непроизвольно расширились, впитывая этот волшебный аромат. В груди что-то сжалось, и на мгновение мне показалось, будто я снова шестилетний мальчишка, готовый вскочить с постели и бежать на кухню босиком, чтобы первым получить свой блин, щедро политый малиновым вареньем. Уголки губ сами собой потянулись вверх, рисуя на лице беззаботную улыбку.

Решив не мешать маминому кулинарному ритуалу, я направился в ванную. Поворот крана обернулся ледяным душем – вода, словно из горного ручья, обожгла лицо пронизывающим холодом. Я задержал дыхание, чувствуя, как мурашки побежали по коже. "Опять котёл барахлит", – мелькнула мысль, пока я растирал онемевшие щёки полотенцем. Зубная паста с мятой взорвалась во рту холодным фейерверком, окончательно прогоняя остатки сна.

Вернувшись в коридор, я остановился у кухонной двери, наблюдая за мамой через приоткрытую щель. Она стояла у плиты в своём синем клетчатом фартуке – подарке бабушки из Прованса. Рыжие волосы, обычно собранные в строгий пучок, сегодня свободно рассыпались по плечам, переливаясь на утреннем солнце медными бликами. Ловким движением она переворачивала блин, одновременно ухитряясь смотреть какой-то кулинарный видеоурок. На её лице читалось сосредоточенное удовольствие – то самое выражение, которое всегда появлялось, когда она занималась любимым делом.

– Доброе утро, мамочка! – мой голос прозвучал неожиданно громко на кухне.

Она вздрогнула, но тут же повернулась, и я увидел в её глазах ту самую искру, которая всегда зажигалась при моём появлении.

– Ой, а я тебя не слышала! – мама выключила плиту, смахнув со лба непослушную прядь. – Спал хорошо?

– Как убитый, – пошутил я, устраиваясь на своём привычном месте у окна.

– Отец ещё не вставал?