Даниил Панков – Мьюит (страница 2)

Он в ярости ударил кулаком по деревянному подлокотнику, сбивая кожу на пальцах.

— Ты обещал, что будешь со мной! А теперь просто молчишь! Ты как мама и папа! Они ушли, сгорели там и оставили меня одного! И ты теперь делаешь то же самое! Зачем вы все меня бросаете?! Что я сделал?! Я ненавижу вас! Слышите?! Ненавижу!

Он без сил рухнул на жесткий деревянный пол веранды, сжавшись в крошечный комок. Его плечи судорожно вздрагивали, а из горла вырывались тихие, хриплые всхлипы.

Дэн не знал, что ровно в тринадцать часов сорок минут по общемировому времени под левой ключицей Джона Мьюита коротко пискнул подкожный датчик телеметрии. Квантовый чип Конфедерации зафиксировал остановку сердца и отправил автоматический пакет данных на центральный пульт мониторинга сектора.

Там, в залитой стерильным белым неоном диспетчерской, дежурный врач лениво скользнул взглядом по мигнувшей оранжевой строчке. На экране светилось: «МЬЮИТ, ДЖОН. 92 ГОДА. ТЕРМИНАЛЬНЫЙ СТАТУС. АДРЕС: СЕКТОР К-4, УЛИЦА КЕДРОВАЯ, Д. 12».

Врач даже не убрал ноги с подставки. Обычный старик из пригорода, хоть и состоятельного. Мозговая активность на нуле. Он буднично пометил файл серым маркером «Ожидание транспортировки» и решил вызвать труповозку позже, не спеша. Система работала безупречно.

Спустя несколько часов тишину Кедровой улицы разорвал тяжелый, скучный гул тормозных дюз. Прямо перед изящным забором опустился серый санитарный фургон, а следом за ним мягко приземлился глайдер социальной службы Конфедерации.

Двое санитаров в стерильных комбинезонах деловито зашагали по дорожке, толкая перед собой бесшумную магнитную каталку. Один из них тяжело поднялся на веранду. Его прорезиненный ботинок наступил прямо на рассыпавшуюся по полу спелую вишню, с влажным треском раздавив ягоду и размазав темный, сладкий сок по кедровым доскам.

Санитар равнодушно, словно переставляя неодушевленный предмет, отодвинул рыдающего Дэна в сторону и накинул на тело Джона Мьюита серую пластиковую простыню.

— Эй! Не трогайте его! — Дэн яростно бросился на них, но санитар заблокировал его широким плечом.

— Отошел, малый. Мы просто выполняем протокол утилизации, — глухо донеслось из-под маски.

В этот момент к мальчику подошла женщина-инспектор в сопровождении амбала. На них были безупречно отутюженные серые мундиры Конфедерации. Её пальцы, обтянутые тонкой кожей перчаток, мертвой хваткой сомкнулись на плече Дэна.

— Дэниэл Мьюит, — ровным, безликим алгоритмическим голосом произнесла она, сверяясь с планшетом. — Согласно единому реестру Конфедерации, твой единственный законный представитель мертв. Ты переходишь под прямую опеку государства. Проследуй в транспорт.

— Нет! Я никуда не пойду! — Дэн в панике рванулся назад. — Это мой дом, не трогай меня!

Но амбал-сопровождающий перехватил его. Мальчишка бился в его огромных ручищах, кусался и пинал ногами, но для системы он был лишь досадной помехой — статистической единицей, которую нужно было переместить из точки А в точку Б.

Дэн отчаянно вцепился обеими руками в деревянные перила веранды. Он сбивал ногти в кровь, оставляя на краске рваные красные полосы — то ли от сока раздавленной вишни, то ли от собственной крови, всё смешалось. Но безжалостные руки с легкостью оторвали его от перил.

Его волокли по дорожке к серому глайдеру. Ни один сосед не вышел на улицу вступиться за сироту. Лишь в окне дома напротив на секунду дрогнула штора — кто-то лениво посмотрел на очередную плановую процедуру изъятия и тут же вернулся к своему терминалу.

Дэна грубо зашвырнули внутрь. Герметичная дверь социального глайдера Конфедерации захлопнулась с глухим вздохом пневматики. Внутри было темно и холодно, пахло какой-то химией.

Глайдер плавно поднялся в небо, навсегда унося его прочь от вишневого сада — навстречу серым стенам кадетского корпуса. Детство закончилось.

Он как-то сразу стал взрослым в ту самую секунду, когда тяжелая герметичная дверь социального глайдера захлопнулась с глухим вздохом пневматики. Он замолк и не проронил ни слова за всю дорогу в третий сектор кадетского корпуса Конфедерации.

Он сидел в кресле приемного отделения, тупо глядя перед собой, пока курсант старшего курса состригал его светлые локоны жужжащей машинкой. Дэн не сопротивлялся и даже не плакал — слез просто не осталось после трех часов отчаянного крика у колен мертвого деда. Он лишь молча смотрел на свои руки. На ногтях подсохла темная корка — всё, что осталось от его попытки удержаться за теплые деревянные перила веранды, об которые он сбивал пальцы в кровь, когда служащие опеки силой отрывали его от родного дома.

Кубрик распределения встретил его и еще пятерых мальчишек, одинаково остриженных до синевы и одетых в мешковатые серые куртки из дешевой синтетики, тяжелым, удушливым запахом. Это была резкая, выедающая глаза хлорка из гальюнов, душок ружейной смазки и приторная, густая вонь половой мастики, которой кадеты ежедневно натирали пол кубриков до зеркального блеска. Холодный сквозняк из приоткрытых металлических фрамуг не спасал от этой химической взвеси, а лишь гонял её по углам, на время выветривая этот жуткий запах.

На центральном проходе их уже ждали трое старожилов — кадеты второго года обучения. Один из них лениво сидел на табурете, преграждая путь и вертя в пальцах жёсткий кожаный уставной ремень с острой латунной пряжкой.

— Ну что, ржавчина, прибыли? — негромко спросил он, оценивая новичков холодным взглядом. — Правила простые. Всё, что принесли с собой из гражданского сектора — личные жетоны, чипы, конфеты, безделушки — выкладываем на этот стол. Быстро. Кто зажмет — будет спать на голом железе и чистить гальюны до выпуска.

Четверо мальчишек, пришедших с Дэном, сломались мгновенно. Они испуганно переглянулись и начали лихорадочно потрошить карманы, выгребая копеечные ценности и подобострастно заглядывая старожилам в глаза, готовые пресмыкаться, лишь бы их не тронули.

Дэн не двинулся с места. Его руки были глубоко засунуты в карманы мешковатой куртки. Разбитые ногти мучительно ныли, напоминая о теплом дереве веранды.

Рядом так же неподвижно стоял пятый, незнакомый мальчишка. Он был самым щуплым во взводе: тонкая шея сиротливо торчала из широкого воротника казенной робы, острые лопатки выпирали сквозь дешевую ткань, а на бледном лице огромными казались темные, упрямо прищуренные глаза.

Старший кадет медленно поднялся с табурета, перехватив ремень поудобнее. Тяжелая пряжка тускло блеснула в полумраке кубрика. Он шагнул к щуплому.

— А ты чего замер, крысеныш? Карман заклинило?

— У меня ничего нет, — глухо, но отчетливо ответил мальчик.

— Да неужели? — старшекурсник бесцеремонно дернул его за руку.

Из широкого рукава показалось тонкое, исцарапанное запястье. На нем была повязана грязная, засаленная конопляная бечевка с тугим, замысловатым утолщением посередине.

— Опа. А это что за мусор? Снимай.

— Не сниму, — тихо произнес щуплый. В голосе этого заморыша не было ни капли страха — только глухое, каменное упрямство. — Это мамино.

— Здесь нет твоей мамы, ржавчина! Сюда иди!

Кадет с силой рванул парня за плечо, но щуплый извернулся и намертво вцепился зубами в ладонь обидчика. Раздался яростный вопль, последовал удар ремня наотмашь. Мальчишка отлетел на бетонный пол, но тут же попытался подняться, размазывая кровь из разбитого носа по подбородку. Его пальцы судорожно прижимали бечевку к запястью.

В голове Дэна жарким огнем вспыхнули уроки деда о том, что нужно беречь каждую живую ниточку. Но вместо холодного расчета в нем взыграла наивная мальчишеская самонадеянность. Ему казалось, что он легко раскидает этих троих.

Дэн самоуверенно шагнул вперед, загораживая упавшего, и с размаху толкнул старшего кадета в грудь.

— Оставь его, — дерзко процедил он, искренне ожидая, что обидчики испугаются его напора и отступят.

Но реальность оказалась безжалостной, мгновенно разбив его иллюзии о собственном геройстве. Через секунду на них навалились все трое. Грубая масса второкурсников легко смяла его неподготовленное сопротивление.

Их били долго, методично и со знанием дела — так, чтобы не оставлять крупных синяков под казенной формой, но отбить все внутренности.

Четверо их бывших попутчиков стояли в углу у тумбочек, испуганно вжав головы в плечи и усердно делая вид, что ничего не происходит. Они уже сделали свой выбор.

Когда старшие перестали пинать их ногами, Дэн и щуплый оказались на соседних койках в самом холодном углу кубрика, прямо под открытой металлической фрамугой.

Дэн лежал на животе, уткнувшись лицом в жесткий матрас, который пах сыростью и хлоркой. Спина горела от ударов тяжелой пряжкой, разбитые на веранде пальцы мучительно ныли. На кубрик медленно опускались холодные синие сумерки. Через открытую фрамугу доносился горьковатый запах стартовых полей за бетонным периметром.

Соседняя койка тихо скрипнула. Щуплый сидел на краю, поджав под себя худые ноги. Он не плакал. Он зализывал содранную кожу на запястье, проверяя, цел ли его грязный шнурок.

— Спасибо, — тихо бросил он, не глядя на Мьюита. — Я Дэн.

— Как? — ответил Мьюит, с трудом переворачиваясь на бок и не скрывая лёгкого удивления.

— Дэниэл Вальтер моё имя, — сказал щуплый.

— Хм. Дэниэл Мьюит — зовут меня. Прикольно, оба Дэны и оба борзые!