Даниил Корнаков – Дети Антарктиды. Возвращение. Часть II (страница 7)
– Конечно.
И Тихон медленно ушел прочь.
Проводив его взглядом, Арина ощутила небольшое облегчение. Она подошла к иллюминатору, откуда открывался вид почти на всю станцию, а расставленные тут и там жилые модули, после рассказа Гюго, теперь навивали образы пустых гробов, где некогда кипела жизнь – трудная, идущая рука об руку с неустанной войной, с холодом, голодом, но всё-таки жизнь.
И вдруг её взгляд выцепил бредущую наперекор ветру фигуру, облачённую в толстую шубу из шерсти. Неизвестный двигался к входу северного мини-комплекса станции. Арина пригляделась к незнакомцу и увидела на его шее знакомый шарф – такой с самого начала экспедиции носил на себе Матвей.
Стало быть, это и был он – Матвей.
Интересно, что ему нужно в северном комплексе?
***
Матвей крепко обхватил руками штурвал гермодвери и попытался её повернуть против часовой стрелки. Не поддалась.
– Ну… давай же…
Холод покусывал пальцы даже сквозь утеплённые тремя слоями кожи перчатки. В линзы защитных очков ударяли крошки снега, заставляя его непроизвольно морщиться. Тепло шло лишь от собственного дыхания, обогревая закрытые шарфом губы, бороду и нос.
Он навалился на заледенелый штурвал всем весом, мышцы напряглись от очередной попытки повернуть неподатливый механизм. Наконец, сквозь завывание ветра послышался треск льда, штурвал поддался, и с тягучим, протестующим скрипом закрутился.
Матвей ввалился внутрь тамбура, дал себе несколько секунд передышки и налёг на гермодверь. Закрыв её и сделав пару оборотов, заметил, как пол у входа успело запорошить мягким снегом.
Небольшое расстояние от главного зимовочного комплекса досюда измотало его как следует.
Тьма вокруг смешалась с глубоким холодом – не таким, как снаружи, но всё ещё заставляющий стучать зубы и украшающий ресницы инеем. Гюго сказал, что они вырубили электричество во всех четырёх нижних комплексах ещё давно, перенаправив его в основной.
Матвей нащупал во мраке ваттбраслет, нажал на экран и включил фонарь. Яркий луч упал на ведущую из тамбура гермодверь.
Ну, с этой проблем возникнуть не должно.
Штурвал поддался, и дверь открылась, приглашая его в «кишку». Сквозь окна сочился бледный свет полярного солнца, освещая мёртвое пространство. Тишина стояла пронзительная, как в вакууме, где слышались только собственные мысли…
Он сделал шаг, услышал хруст под ногой. Наледь. Видимо, что-то пролили.
Дошёл до середины коридора, посмотрел в окно – два мира: смертоносно-белый внизу, и недосягаемо-серый сверху.
В одной из комнат раздался детский смех.
Матвей дёрнулся, вытянул руку с фонарём перед собой, направив кружок света в чёрную комнату. Осторожно приблизился к дверному проёму, шагнул через порог…
Никого. Лишь пыльная мебель, распахнутые настежь шкафчики и разбросанные на полу книги, лежат словно подстреленные охотником птицы.
– Опять сходишь с ума, Матвей…
Надо было идти дальше.
Собиратель вышел в коридор, пройдя мимо четырёх комнат. Возле одной из них остановился, отчётливо услышав чей-то шёпот.
Ускорил шаг.
Он всё перебирал в памяти, где именно находилась её комната, но мысли путались. В каком из этих четырёх коридоров? Какая дверь? Какой номер?
Проклятье…
А потом на стенах появились тени, одна за другой они пролетали мимо него, будто спеша по своим делам напрочь его не замечая.
Скрипнули двери. Загремела посуда. Послышались будничные голоса, приказывающие принести ведро, нож, перчатки; починить вентиляцию, помыть коридор. Слышалась музыка, смешались в сплошной гул…
И вот на станции «Восток» снова закипела жизнь. Безобидные призраки плыли по коридорам, погруженные в свои будничные рутины. Стучал молоток, рвалась ткань, щелкали замки. Неустанно гремело в коридоре, пока вдруг всё это не прервал хриплый возглас Олега Викторовича:
– Матвей!
Собиратель вздрогнул. Никого. Одна только брошенная кишка коридора, и никаких призраков-восточников.
Отец перед смертью, лёжа в койке, часто говорил ему, что видел и слышал всякое. Бывало, Матвей кормил его с ложечки, а тот рассказывал, как ночью беседовал с мамой, которая лежала рядом. И всё это отец говорил с такой блаженной улыбкой, с трепетным от волнения голосом, что Матвей не прерывал его, хоть и знал, что всё это было воображением его воспалённого мозга.
И теперь болезнь добралась до него. Сначала Йован в том вагоне близь Северодвинска, затем сова у шахты Шпицбергена, а теперь вот это…
– Надо идти, – прошептал он себе.
Нужная ему комната нашлась в дальнем коридоре. Коснувшись дверного косяка, Матвей, не заходя, осторожно заглянул внутрь, словно боясь нарушить покой жильцов, которых – он прекрасно это знал – теперь уже здесь не обитали. Ныне в этих десяти квадратных метрах, хозяйствовала только пустота: спала на этой покрытой толстым слоем пылью койки и садилась за стол, наблюдая за суровым пейзажем снаружи.
Матвей сделал неуверенный шаг вперёд. Указательный палец скользнул по ровному стеклу, погребённому под ковром пыли. Он смахнул грязь и увидел рамку-планшет, разряженный. Быстро извлёк несколько зарядных проводков из ваттбраслета и вставил в ёмкость для зарядки рамки.
Исцарапанный экран вспыхнул тёплым светом. Оттуда на Матвея смотрели два лица: Валерии Анатольевны и её сына Максима. Оба сидели за столиком «Полярного переполоха», что-то праздновали. Столпившаяся вокруг юноши кучка его сверстников сверкала улыбками.
Матвей снял с плеч шарф и положил его возле рамки, словно подношение богу мёртвых, а затем долго смотрел в лицо Валерии Анатольевны и Максима, своего бывшего ученика.
И вдруг его пробрало, сил держаться больше не осталось.
– Я не справился… – сдавленно пробормотал он.
Собиратель крепко стиснул шарф, упал головой на собственные руки и горько зарыдал, коснувшись коленями пола. Тело дрожало от тяжелых вздохов. Перед глазами проносились образы всех знакомых ему восточников, всех друзей, коллег и просто хороших людей. Почти все они теперь были мертвы.
– Матвей?
Он резко повернулся и увидел в дверном проёме Арину. Мерещится? Очередное видение?
Но нет, вот она – стоит, одета в толстую парку, пахнет холодом и смахивает ресницами бисеринки влаги.
– Арина? – Матвей быстро вытер тылом руки нос. – Ты чего здесь делаешь?
Она неуверенно шагнула внутрь.
– Я видела, как ты заходишь сюда, и подумала… – Её взгляд обнаружил фотографию и положенный возле неё шарф. Она замолчала.
Матвей поднялся на ноги.
– Тебе не следует здесь находиться, – сказал он.
– Может быть, – развела она плечами и села на стул, предварительно отряхнув его от пыли. – А может, я сама решу: где мне находиться, а где нет. Тем более на территории моей родной станции.
Уголок его рта дёрнулся вверх. Ну до чего упрямая девчонка! Однако, Матвей это признал, от появления Арины в непроглядной бездне, образовавшейся в его груди, прорезался луч света.
Оба некоторое время упорно сохраняли тишину, будто соревнуясь, кто дольше протянет, не проронив ни единого слова.
Проиграла Арина:
– Да, помню я этот день…
Матвей лениво повернулся к ней, вопросительно приподнял брови.
– День рождения Макса, – кивком она указала на фото, – внимательнее приглядись, вон там справа. Не узнаешь?
Собиратель всмотрелся в изображение и за спиной одного из мальчишек выцепил счастливое девичье лицо: краснощекое, с улыбкой до ушей, и длинными, каштановыми волосами, спадающие ниже плеч. Арину он совсем не узнал – так сильно изменила её эта экспедиция.
– Я ему тогда подарила навороченный ваттбраслет, сама собирала. – Присела на пол рядом с Матвеем, их плечи соприкоснулись. – Мощный фонарь на тысячу люменов, защитное стекло на экран, ремешки из тюленьей кожи.
Матвей помнил этот ваттбраслет и завистливые взгляды макмердовцев, разбойничьими глазами поглядывающими на дорогую вещицу на руке шестнадцатилетнего парня.
А ещё он помнил…
Как эта окровавленная рука Максима лежит возле бордюра – пережеванная и выплюнутая мерзляком, словно застрявшая в зубах рыбья кость. Осталось только три пальца: указательный, большой и мизинец. Из-под разорванной рваными ранами кожи сверкает кровью плоть. А в двух шагах от конечности лежит целехонький ваттбраслет, испачканный слизью и кровью, – разве только ремешки немного потрепались.
– Матвей? Ты чего?
Голос Арины вытащил его из кошмара.