Даниил Корнаков – Дети Антарктиды. На севере (страница 8)
– Что ты хочешь этим сказать? – спросила настороженно Надя.
– Это наш шанс уйти как можно дальше на север, не боясь при этом столкнуться с мерзляками. Считайте, сама природа прикрывает нас на какое-то время, позволяя отступить туда, где безопаснее. Сколько это продлится? Понятия не имею. Возможно, две недели, возможно, три, а может, и вовсе пару дней. Но мы можем рискнуть… – он посмотрел на Машу, – и взять с собой Вадима Георгиевича.
Реакция Юдичева не заставила себя ждать – он пнул обугленную головешку возле костра и по привычке стал бормотать лишь ему понятные проклятия. Стоявший поодаль Домкрат, заметив вспыхнувшего от гнева Максима, всё понял, но никак не отреагировал.
Но вот Арина не пожелала оставаться безучастной и поспешила оспорить решение:
– Это слишком рискованно, Матвей. А если и правда этот фронт задержится всего на пару дней? Да мы с носилками за это время пройдём, даст бог, километров пятьдесят!
– Да, всё верно, – с печалью согласился Матвей. – Поэтому остаётся лишь надеяться, что холод продлится как можно дольше.
Юдичев резко направился к двери и заговорил:
– Вот что, я не собираюсь рисковать своей шкурой из-за без пяти минут мёртвого старика. И если среди вас ещё есть те, у кого голова на плечах, в отличие от этого горе-собирателя и тех двух дамочек, приглашаю пойти со мной.
Юдичев остановился в дверях в ожидании тех, кто согласится с его предложением. Так он простоял секунд десять, но ни один из присутствующих и шагу не сделал в его сторону.
– Ну и катитесь, – махнул он рукой.
Он поправил лямку рюкзака и ногой пнул дверь, выйдя из церкви.
– Ну что ж, стало быть, решено, – вздохнул Лейгур.
Исландец снял рюкзак, когда вдруг раздался хриплый, едва слышный голос Вадима Георгиевича:
– Доча…
– Он очнулся! – радостно, но с толикой горечи воскликнула Маша.
Глаза старика открылись и стали бегать по лицам окруживших его товарищей.
– Папочка, я здесь. – Маша слегка наклонила его голову к себе.
Губы Вадима Георгиевича дрогнули в полуулыбке, а из глаз потекли слёзы.
– Доча… мы всё ещё в церкви?
– Что? – Она наклонилась. Голос больного едва был слышен.
– Мы ещё в церкви?
– Да, папа, мы в церкви, но собираемся уходить.
Вадим Георгиевич стал мотать головой, а дрожащая рука потянулась к Маше, но так и не коснувшись её лица, обессиленно упала на пол.
– Оставь меня тут, – просипел он.
– Нет, я тебя не брошу. Мы что-нибудь придумаем, даю тебе слово. Мы…
И тут, словно из последних сил, Вадим Георгиевич вцепился рукой в куртку дочери. С виду простое действие далось ему нелегко, и на мгновение он будто бы ожил, вновь обретя силы.
– Я устал, не могу больше терпеть эту боль.
Слёзы брызнули из Машиных глаз. Она взяла его одряхлевшую руку и прижала к губам.
– Я ради тебя… – старик прервался, его горло сводила судорога. Каждое слово, да что там, каждый вздох давался ему с неимоверным усилием. – Я ради тебя отправился сюда, все мы. Прошу тебя, не делай мои усилия напрасными. – Он чуть крепче сжал её ладонь. – Тебе ещё многое нужно сделать. Вернуть «Копьё» и… и помочь людям Матвея с «Востока». Я дал им клятву, что они получат припасы, и теперь эта клятва ложится на твои плечи. Прости меня.
Надя шмыгнула носом, быстро смахнув выступившую слезу.
– Все вы, дорогие мои… все до единого… – продолжал едва слышно бормотать старик. – Всем вам ещё многое нужно сделать. Идите!
Последние слова прозвучали неожиданно грозно, с присущим Вадиму Георгиевичу командирским голосом.
Дыхание старика участилось, взгляд обратился к потолку. Остатки сил быстро покидали его.
– Лучше здесь, в церкви, рядом с Богом, нежели там, в глуши, в холоде, – надрывно произнёс он, едва сдерживая рыдание.
– Папочка… – Маша вцепилась в старика.
– Пошли, Маш. – Надя взяла её за плечи.
– Я не могу, Надь, не могу.
– Пойдём, пойдём.
Надя изо всех сил тянула подругу прочь от старика, застывшего в ожидании смерти. Маша вырывалась, и тогда на помощь бросился Домкрат. Вместе они, хоть и с трудом, выволокли её наружу. За их спиной раздался новый приступ кашля – тяжёлый, рвущийся из глубины груди.
– Пошли. – Арина взяла за руку остолбеневшего от зрелища Тихона и увела прочь.
С Вадимом Георгиевичем наедине остались только Матвей и Лейгур.
– Матвей, – раздался голос старика.
– Да? – Он опустился на колени рядом с ним, чтобы лучше расслышать.
– Позаботься о Маше, хорошо?
– Обещаю.
– Ты хороший человек, Матвей. Хороший…
Он снова закашлялся.
– Как же больно… Господи! Боже милостивый! Как же больно.
Над его ухом наклонился Лейгур и прошептал:
– Если хотите, я могу покончить с этой болью.
Матвей вначале не поверил услышанному и в ужасе уставился на исландца. Не послышалось ли ему?
– Только скажите, – продолжил шёпотом Лейгур, – я всё сделаю. Боли не будет.
– Грех же… – выдавил из себя старик.
– Я не верю в вашего Бога, поэтому не боюсь его наказания. Но и делать ничего не стану, если не попросите.
– Хорошо, – не задумываясь, ответил Вадим Георгиевич.
– Хорошо?
– Да, хорошо. Сделай это, сделай… – Он поморщился от боли.
Лейгур взглянул на Матвея и словно взглядом спросил, нет ли у него возражений? Матвей посмотрел на Вадима Георгиевича, на его искажённое болью лицо. Будь он на месте старика, сам бы пожелал скорейшего избавления от подобной агонии – любыми средствами…
Так и не услышав слова против, огромные ладони Лейгура потянулись к горлу старика.
Собиратель встал и отвернулся, не найдя в себе сил наблюдать за творящимся. Выйти он не мог – подумают неладное, когда спросят, почему там задержался только исландец. Последнюю волю Вадима Георгиевича лучше сохранить в тайне.
На верхушке полуразрушенного иконостаса перед Матвеем висело изображение распятого Христа, чей лик стёрло время. Виднелся лишь обращённый к земле мёртвый взгляд, наблюдающий за происходящим в Его храме.
Раздалось кряхтение, глухие удары о дощатый пол, затем приглушённый кашель – и наступила тишина.
***
Матвей и Лейгур вышли на крыльцо церкви и заметили, как остальные уже поднимались по кювету к трассе. Надя придерживала за плечо Машу, удерживая её от желания вернуться в церковь.