Даниил Кочергин – Тени голубого мела (страница 1)
Даниил Кочергин
Тени голубого мела
(ИЮЛЬ 1986)
Субботний вечер, остывающий после дневного зноя. В кабинет через распахнутое окно вплывает прохлада от фонтана, скрытого за ажурной завесой из ветвей лип и вьющихся чайных роз. Его журчание, подобно шёпоту дождя или стрёкоту цикад растворяется в воздухе фоновой мелодией лета. Сознание выделяет эти звуки лишь тогда, когда само тянется к ним: стоит прислушаться и звуки журчащей воды наполнят кабинет, напоминая, что за его стенами пульсирует живой мир.
Погромыхав ключами о металлическую дверь, Моисеев выудил из сейфа толстую папку на тесемочках. Внутри – фотографии: снимки маршрутов, отслеженных во время последнего визита Пианиста, а также регулярных маршрутов сотрудников посольства.
Фотографии изучены до мельчайших подробностей: под увеличительным стеклом – каждая линия, крестик, чёрточка и точка, которые могли бы служить условным знаком. Красной пастой обведены подозрительные детали, а к фотографиям приложена подробная справка с описанием находок.
Особый интерес вызвала неброская отметина – аккуратная галочка, нанесённая мелом на бетонный парапет в подземном переходе. Лёгкий взмах руки, отточенный годами привычки: такой штрих, подобно росчерку, мог оставить лишь тот, чьи пальцы десятилетиями сжимали мел. Учитель, лектор, учёный – человек, для которого доска не просто инструмент, а язык общения. В справке отмечено, что след оставлен голубым мелом (карбонат кальция с примесью гипса).
Пианист, в миру Тед Даунинг, хоть и числился в штате консульства, наведывался не часто. Последний его визит пришёлся на морозную зиму. День был ослепительно ясен: пушистый, нетронутый снег искрился под солнцем, а воздух звенел от холода. Под ногами белый покров хрустел так, будто под весом шагов ломались хрустальные нити. Закрой глаза – и не понять: то ли это шаги, то ли чьи-то зубы вгрызаются в сочную мякоть яблока – хруст за хрустом.
Пианист неспешно бродил по центру города, растягивая сомнительное удовольствие – гулять в такой морозный день Он заходил в случайные магазины, грея пальцы, растворялся в толпе у перекрёстков, замирал подолгу у стеклянных витрин. Наружное наблюдение двигалось за ним в такт: оперативники сменяли друг друга, фиксируя и отслеживая контакты согласно инструкции. Для этих целей выделили практически весь наличный состав.
Однако через несколько часов прогулки Пианист резко оживился: начал хаотично разговаривать с прохожими, раздавать мелкие сувениры, жевательные резинки, обмениваться номерами телефонов и записочками с адресами. Сначала – одному, второму, пятому, десятому… Вскоре оперативники, метающиеся между перекрёстками, уже не могли уследить за всеми контактами. Пианист, будто дирижёр невидимого оркестра, лишь увеличивал темп игры. Итог – силы группы распылились и затерялись в лабиринтах переулков.
На следующий день специалисты, уязвлённые и раздражённые неудачей, основательно перерыли гостиничный номер Пианиста. Но не только ничего существенного не нашли, но и следов за собой оставили предостаточно. Сначала новичок попался на уловку: вытащил рукописный лист из-под графина, дно которого было смазано обувным кремом. Крем тут же отпечатался на бумаге. Затем коллеги с бо́льшим опытом, вскрывая кожаный чемодан, выпустили двух мух из потайного отсека. Если инцидент с листком можно было списать на излишнюю старательность горничной, то ситуация с мухами была куда сложнее: новых зимой не найти, а те, что вылетели были примяты при отлове и вид, в связи с этим, имели непрезентабельный. Ловушки эти были не новы, но по-прежнему эффективны: их цель – зафиксировать факт проникновения и спровоцировать неосторожного противника.
Через несколько дней после этого Пианист покинул страну, и официально считалось, что он не получил и не вывез ничего, что нельзя было бы вывозить. Однако вскоре после его отъезда за рубежом были опубликованы данные по секретным исследованиям, проводимым НИИ фармации (среди оперативников известным под кодовым названием «Предприятие»). Сопоставление сроков пребывания Пианиста и публикации результатов исследований указало на возможную связь между этими событиями – вероятную несанкционированную передачу секретных научных данных.
Более того, данные об утечке подтвердила разведка, что автоматически перевело расследование в категорию особо важных. Здесь уже было не отделаться формальными отчётами. Тут требовались не справки, а кровь из носа и реальные результаты.
В срочном порядке активизировали работу агентурной сети, провели внеплановые проверки соблюдения режима секретности. Однако ни явных провалов, ни даже косвенных улик обнаружить не удалось.
Среди бумаг в папке всё же обнаружилась одна любопытная деталь: во время проверки «Предприятия» оперативник заметил на подоконнике, рядом с вешалкой, женские замшевые перчатки коричного оттенка. На первый взгляд – ничего примечательного, однако шов на указательном пальце этих перчаток был местами окрашен голубым цветом, что заметно выделялось на общем фоне.
Первоначально этому не придали значения: голубая «галочка» на парапете… всплыла в отчётах позже. Позже перчатки обнаружить не удалось, и эта деталь так и осталась висеть в воздухе – словно недорисованная нота в партитуре: заметная, но совершенно бесполезная.
Андрей Николаевич ещё раз перечитал справку и, как школьный учитель, выделил запятыми деепричастный оборот, затем аккуратно положил документ в папку. Моисеев, или, как шутливо представлялся коллегам, «Андрей Николаевич – холостяк с одышкой», любил добавлять: «У кого-то – супруга, а у меня – одышка», похлопывая по округлившемуся животу. Он компенсировал одиночество лишними килограммами, и завязывать шнурки для него стало испытанием: наклоняясь, он пыхтел, словно паровоз, взбирающийся на крутой подъём. Щёки багровели, пальцы путались в шнурках, а ритмичное «пуф-пуф-пуф» заполняло комнату.
Моисеев провёл ладонью по столу, смахивая бумажные пылинки с некогда полированной поверхности. Выключил вентилятор и откинулся на спинку деревянного стула. Тот ответил протяжным скрипом, словно старый корабль, скрипя мачтой, протестует против тяжести перегруженных трюмов. Моисеев пропустил этот упрёк мимо ушей и, бормоча себе под нос «Марсельезу», вывел неровный круг, едва касаясь грифелем карандаша желтоватого листа бумаги.
Круг подозреваемых: двадцать сотрудников «Предприятия» – и это без учета собственных информаторов, которые особой пользы в этом деле не приносили. Но исключений нет: индульгенцией не обладает никто, каждый безоговорочно находится под подозрением.
Отдельно выделялся Сивко Олег Борисович – единственный из контактов Пианиста в тот солнечный морозный день, кто имел непосредственное отношение к «Предприятию». Случайность? Возможно – слишком явно, очевидно. С другой стороны, хочешь спрятать – положи на видное место. Однако в данном случае классический прием вызывает сомнения: подобная "засвеченная" связь автоматически попадает в разработку.
Разве что весь тот день был спектаклем. Зная свою «репутацию», Пианист мог разыграть роль так называемого «негодного объекта»: раскидать наживку из ложных целей и пока оперативники следовали за фантомами, настоящее представление было отыграно на другой сцене.
Круг на листке и цифра «двадцать» в центре напоминали дорожный знак «Ограничение скорости»: ни одной версии, только вопросы.
(ИЮЛЬ 1986)
Летний субботний вечер сегодня особенно приятен: ведь завтра ещё есть воскресенье, а она уже переделала все дела по дому. Осталось лишь до блеска отполировать стекло балконной двери с помощью скомканной газеты. И всё. Полы и окна сияют, на балконе сохнет выстиранное бельё. На кухне, в стерильной чистоте, ждут своего часа отварная курица, домашняя лапша и ещё тёплая коврижка. Да, ещё на диване вычесанный рыжий кот – спит на спине, лапы раскинуты в стороны, ему жарко.
Сквозь распахнутые окна тягуче льётся густой аромат лета: нагретая солнцем земля, разомлевшая трава, медовый запах цветов и терпкая сладость перезрелого абрикоса, что рос прямо под балконом. Любимая весна пахнет иначе: нежностью, прозрачными нотами первого цветения и талой воды, горьковатой свежестью проклёвывающихся почек – словно аккорды дорогих французских духов. Но сегодня именно плотный, почти осязаемый аромат лета заставлял её жмуриться от удовольствия.
Наконец последние разводы на стекле изничтожены. Теперь точно всё. Со двора доносился привычный, почти неуловимый летний шум: детские голоса, смех вперемежку со скрипом качелей и звонким стуком мяча. На столе стоял горячий чай, а на душе было тепло и спокойно. История, начавшаяся в прошлом сентябре, казалось, улеглась, перестав напоминать о себе. По крайней мере, явных поводов для беспокойства больше не возникало.
В самом начале прошлой осени профсоюз неожиданно выделил Тамаре путёвку в Крым вне очереди. За какие заслуги – осталось загадкой, но выяснять она не стала: ноги в руки и бегом, пока не передумали. Успела только пристроить кота подруге, получив от неё в обмен потрёпанный номер журнала «Знамя» – почитать в дороге. И вот поезд уже вёз её в Евпаторию – туда, как она поэтично сказала подруге, где море усмиряло мирскую суету одним лишь шумом прибоя.