Даниил Кочергин – Тени голубого мела (страница 3)
– Или его боялись, – нарочито серьёзно сказал Александр, – вдруг люди узнают, что Шариковы не вымерли, а размножились?
– Только проблема не в Шариковых… не в клозетах, а в головах.
Послеобеденная тишина фойе, когда пылинки лениво плавали в лучах солнечного света, пробивающегося сквозь высокие арочные своды, взорвалась в одно мгновение. Сперва дверь с грохотом ударилась о стену, и в проём влетел мальчишка лет шести – весь в веснушках, в синих шортах и матроске. В его кулаке, словно трофейное знамя, болтался деревянный Буратино: игрушка лихо вращалась на турнике, выписывая «солнышко».
– Я не жентельмен! – орал он, задыхаясь от бега и восторга.
За ним – буря в красном платьице и белыми бантами. Топот её лакированных туфелек был настолько громким и решительным, что казалось, что она проломит ими пол.
– Отдай Буратину! – Она не кричала – выла! Это был вой сирены, разрезающей тишину.
Бабушка, ворвавшись следом, казалось, несла в себе весь хаос этой ярмарки: её сиреневое платье с вышитыми золотыми колосьями трепетало, как парус в шторм, а платок, зажатый в руке, превратился в белый флаг переговоров.
– Марк, ты джентльмен! Уступи сестре! – кричала она то ли угрозой, то ли мольбой. – Зина, не кричи так, у тебя горло!
Тамара прикрыла рот ладонью, но плечи дёргались от смеха. Эти трое словно труппа бродячего театра, случайно забредшая на мхатовскую сцену.
Александр, напротив, сидел нахмурившись, постукивая пальцами по столу с видимой нетерпимостью к происходящему. Когда детские крики наконец стихли, а Тамара, выдыхая, достала платок, чтобы вытереть слёзы, Александр вдруг спросил:
– Кстати, знаете Синявского?
– Которого?
– А их много? – удивился Александр.
– Полагаю, да. Лично знакома с Алексеем Юрьевичем, учёным-химиком, членкором Академии. А ещё есть Андрей… Писатель, он же Абрам Терц, известный за границей. Наверное, вы о нём?
– Не читал такого, – Александр пожал плечами, – но я об Алексее Юрьевиче, конечно.
Её Синявский – профессор, известный учёный и довольно неординарная личность, отличавшаяся сложным и властным характером. За свои не всегда приятные манеры он имел множество прозвищ, среди которых, к его почтенным годам, не осталось ни одного благозвучного. Впрочем, к Тамаре он относился тепло, почти по-родственному, во многом благодаря дружбе с её дедом – химиком, репрессированным в 1930-х и посмертно реабилитированным. Это человек из её мира – лабораторий, симпозиумов и формул. Интересно, зачем он Александру?
– Я знаю его, но мы не работаем вместе, – с осторожность в голосе сказала Тамара , – зачем вам он?
– Между прочим, я тоже химик, – с обидой ответил Александр.
– Ах, да, забыла, – улыбнулась она, – почему спрашиваете?
– Вспомнил, что он тоже скоро сюда приедет. Мы сможем встретиться, – ответил Александр.
– Зачем? В смысле, зачем приедет?
– Полагаю, в отпуск.
– Ну, отлично, – без энтузиазма сказала Тамара, – я видела его на прошлой неделе, и, честно, не успела соскучиться. Профессор любит нравоучения и не терпит возражений. Это утомляет.
–Жду встречи с ним с большим воодушевлением, – сказал Владимир, – хочу попросить его оценить одну из моих работ.
– А вы в какой области трудитесь? – спросила Тамара.
– Фармацевтика, – ответил Александр, – и, как вы верно заметили, именно тружусь. В этом слове есть что-то обязывающее и принуждающее.
– Вам не нравится ваша работа? – удивилась Тамара.
– Мне не нравится уравниловка, – Александр принял важный, сложив перед собой ладони домиком.
– Видите ли, – продолжил он, – я часто бываю заграницей. В командировках, в Италии. Поверьте, я знаю, как можно работать, строить карьеру и получать хорошие деньги.
Тамара невольно улыбнулась: его подчеркнутая поза и пафосный тон казались неестественными и комичными.
– Италия? – с любопытством просила она. – И как же вам там работается?
– О, Италия… – Александр расслабленно откинулся на спинку кресла, приготовившись к долгому повествованию, – Какая красота, вы не представляете. Совершенно другое отношение к труду. А уровень жизни…
– Ну… про жизнь трудящихся в Италии я знаю только из фильмов про Фантоцци, – перебила Тамара.
– Я серьёзно! – возразил Александр. – Разве не хочется вам жить где-нибудь на Апеннинском полуострове, где круглый год лето?
– Вы выбрали не то место и время, чтобы прельщать меня летом, – ответила Тамара, – давайте вернемся к этому вопросу в ноябре, например, в Ленинграде.
– Уж лучше тогда в феврале, когда все окончательно устанут от холода и серости, – уныло парировал Александр.
– Нет, в ноябре, – Тамара смешно сморщила нос., —после осени нас ждет долгая холодная зима. А вот за февралем уже весна, а за весной – долгожданное и чудесное ленинградское лето. Какая уж тут Италия…
– Действительно, какая тут может быть Италия? – развёл руки Александр.
Он выглядел разочарованным и обиженным. Александр собирался рассказать о празднике трюфелей и каштанов, о Сицилии, о Сардинии, но Тамара, вместо ожидаемого восторженного внимания, одарила его лишь улыбкой, полной сарказма.
– Я бы с удовольствием посетила Италию… и не только, – примирительно сказала она, – очень хочется увидеть мир, но пока это сложно себе представить.
Тамара наигранно вздохнула и встала:
– Я к морю. Такая чудесная погода, хочется наслаждаться моментом. Пойдёте со мной?
– К морю в следующий раз, – Александр тоже встал, улыбаясь, – а вот как насчёт поужинать вечером? Честно, мне надоела здешняя столовая. Составите компанию?
– Если вам так надоела столовая… – её улыбка стала теплее, – хорошо, составлю компанию.
(Сентябрь 1985)
Тамара расстелила на гальке яркое, пёстрое покрывало, сшитое собственными руками из цветных лоскутков и обрезов. Скинув босоножки, она улеглась набок, подперев голову рукой. Море тихо шуршало накатами. Большинство отдыхающих предпочитали сидеть у кромки берега или неспешно прогуливаться, впитывая солёный морской воздух.
Евпатория, известная как главная детская здравница, с раннего утра наполнялась шумом и смехом пионеров, которых после коротких занятий обязательно выводили подышать морем. До обеда пляжи были переполнены, но в полдень наступал долгожданный «тихий час», и оживление сменялось почти полной тишиной. Раздавался лишь звук волн, создавая редкие мгновения уединения и спокойствия.
Тамара, устроившись на пляже, погрузилась в чтение старого выпуска журнала «Иностранная литература» за 1956 год. Ей удалось найти этот редкий экземпляр в местной библиотеке, что приятно удивило её. Особенно её привлекла статья Ивана Александровича Кашкина о раннем творчестве Эрнеста Хемингуэя. Зацепившись взглядом за фразу, она прочитала её вслух:
– Вы что-то сказали?
Тамара вздрогнула от неожиданности и обернулась. За её спиной стоял мужчина: лысый, круглолицый, широко улыбающийся. На нём были только плавки, а его живот, обгоревший на солнце до красноты, контрастировал с непропорционально тонкими длинными ногами. В руках он держал книгу, обёрнутую в газету.
– Я говорю, вид он имел странный, к тому же ещё и шатался под окнами психушки, – Тамара выпалила первое, что пришло в голову, и отвернулась. Через секунду зашуршала галька – незнакомец благоразумно решил ретироваться.
Тамара украдкой посмотрела вслед уходящему. Да она испугалась, но с ответом получилось беспричинно грубо и теперь она чувствовала неловкость. Много раз корила себя за несдержанность, даже устанавливала правило: досчитать до десяти, прежде чем кого-то обидеть, но выпалить грубость получалось всегда быстрее, чем задуматься о том, что вот, мол, грубость просится наружу, пора считать.
Слабым оправданием ей служило то, что её невежливость, как казалось, была не примитивно, а более интеллектуально приподнятой. При этом она прекрасно понимала, что суть от этого не меняется, и от действительно трамвайного хама её отличал не сорт самой грубости, а только наличие последующих переживаний по поводу этой грубости.
Наказав себя ранним уходом с пляжа, Тамара собрала вещи, нахлобучила на голову соломенную шляпу с широкими полями и направилась в город – навестить львов и поесть сладких кукурузных хлопьев.
В каждом месте, где бы ни появлялась Тамара, у неё возникали свои маленькие, на первый взгляд незаметные, но по-своему тёплые традиции. Через них она будто устанавливала особую, видимую только ей, связь с окружающим миром. Благодаря им привычное пространство наполнялось глубиной и смыслом, становилось живым, тёплым и по-настоящему родным, а сама Тамара ощущала себя частью чего-то большего.
Дома, например, у неё была традиция – по пути на работу заглянуть к старому жёлтому «Запорожцу», который стоял во дворе на спущенных колёсах. Машина казалась ей почти живым существом, немым хранителем её маленького мира. Возвращаясь с работы, она обязательно кормила небольшого уличного пса по имени Тимофей. Этот ритуал сопровождался покупкой котлеты в институтской столовой – специально для него.
По дороге с работы домой она всегда заходила в «хлебный» за рогаликом, а затем останавливалась у киоска «Союзпечати», чтобы вдохнуть свежий запах периодики, даже если ничего не покупала. А выходные неизменно украшали сырные печенья в промасленном кульке и встреча со статуей нимфы в сквере, у которой она по традиции интересовалась, как дела.