Даниил Кочергин – Аквариум (страница 32)

С непривычки немного укачивает, кроме того, солнце хорошо нагрело автобус и становится жарко. Я выхожу на остановке отдышаться. Передо мной, судя по надписи на большом красивом здании «вокзал», привокзальная площадь с различными торговым ларьками по краям. Засмотревшись по сторонам, наступаю в большую лужу, тапки разом насквозь промокают. В ближайшем ко мне ларьке продают хлеб и булочки, жадно вдыхаю аппетитный запах и как завороженный не могу оторвать взгляд от огромной плюшки с крупинками сахара на золотистой поверхности, выставленной прямо на витрине.

Я выгребаю из кармана монетки и, смело хлюпая мокрыми тапками, подхожу к ларьку. Выложив монетки перед продавщицей, указываю на царь-плюшку. Продавщица, как и положено продавщице булочек, женщина румяная и пышная с удивлением смотрит на меня — монеток, наверное, недостаточно. Она брезгливо отодвигает мои монетки от себя и, порывшись за прилавком, достаёт мне небольшую чёрствую булочку. Я забираю булочку и монетки и низко кланяюсь.

Булочка совсем засохла, крошится как сухарь, но вкусная. Мимо проходит женщина с очень приятным и открытым лицом, можно сказать красивая, причем красота не холодная, какая-то уютная, домашняя. Она смотрит на меня и в её взгляде столько искреннего сочувствия, что мне становится тоскливо, так тоскливо, что вдруг захотелось не гнать это чувство, а напротив, принять его, нырнуть в эту тоску, в самую глубь её, как в вязкое болото, и там, на дне остаться навсегда.

Но вдруг по глазам полоснул яркий луч — невольно жмурюсь, громко чихаю и прихожу в себя. Встряхнув головой, избавляюсь от этого отравляющего сознание соблазна, доедаю остаток булочки, глубоко, всей грудью вдыхаю бодрящий воздух и с интересом оглядываюсь по сторонам. Напротив меня через площадь — небольшой сквер, и вдруг: мираж… нет-нет… Дежавю! Я уже это видел; в сквере — Семен Львович и Виталик, сидя на длинной деревянной скамейке, увлечённо что-то обсуждают. Сава стоит рядом, с задумчивым видом щелкает семечки или орехи, периодически подсыпая их голубям, окружившим его. Увидев меня радостно машет рукой. Не помня себя от радости, иду к ним. Точно также они встречали меня в Свободном городе. Теперь только одеты по-другому, на всех военная камуфляжная форма.

— Ну здравствуй, — Сава крепко обнимает и приподнимает меня, один тапок сваливается с ноги.

— Не хорошо, — Семен Львович осуждающе качает головой, — мокрая обувь в такую холодную погоду, до добра не доведет. Первое дело — держать ноги в тепле и сухости.

Я и сам это знаю, не маленький и советов могу дать не меньше Вашего, зачем эта неуместная опека? Всё, что я смог найти — эту чудесную шубу, впрочем, буду честен, об обуви я и не подумал.

— И потом, — продолжает Семен Львович, — зачем Вы здесь, почему так далеко забрались?

— Действительно, — подключается Виталик, — ты здесь совсем один, как бы не случилось ничего худого.

Ребёнок я вам, что ли? Не забывайте, я не раз лицом к лицу встречался со смертью. Что я здесь делаю? Люди с моим диагнозом крайне чувствительны к стрессам, любые нестандартные ситуации повышают риск рецидива. Возможно, я как раз и ищу такую ситуацию — спровоцировать рецидив и получить возможность вернуться в мир моих желанных грез. А возможно, я, руководствуясь вашей же теорией, вырабатываю энергию, необходимую для движения сознания в параллельных реальностях.

— Энергию производит работа сознания, физическая активность для этого совсем не обязательна, — улыбается Семен Львович, — грезы, фантазии, глубокие размышления и философские думы — отличный генератор. Главное, обеспечить поточность его работы, по крайней мере, без длительных остановок.

— Кстати, — Сава поднимает указательный палец, привлекая наше внимание, — на этот счёт есть хорошая идея — материализовать работу сознания, например, можно писать картины, либо рассказы.

Писать рассказы, вот это да…, как бы мне хотелось изменить судьбу Пискарева в Невском проспекте Николая Васильевича Гоголя, ведь каждый раз до слёз, как мне его жаль. Кроме того, в Петербургских рассказах есть кое-что и обо мне, чем я Вам не Поприщин, впрочем, там всё сложнее — можно констатировать бред величия и выраженное слабоумие. Но…, я не Гоголь, точнее, я не смогу как Гоголь. Лучше мне рисовать, или, как правильно говорить, писать картины, тут кажется больше простора.

— Хорошая идея, полностью поддерживаю, — кивает Семен Львович, — и не надо как Гоголь, или, например, как Шишкин Иван Иванович, творите как Вы, и творите что-то свое. Поверьте, пусть Пискарев и дальше будет вызывать жалость своей искренностью, а Пирогов улыбку своей толстокожестью. С картинами, думаю, будет сложнее, потребуются хоть какие-нибудь художественные принадлежности, а их, после сегодняшнего побега, Вам будет сложно выпросить у Ларисы Петровны. С книгой же, проще, в крайнем случае, можно писать прямо между строк Сервантеса, я знаю, Вы его нашли.

Ну хорошо, есть где писать, но чем писать? Ни ручки, ни карандаша мне не выпросить у Ларисы Петровны. Вот если только купить, монетки — то у меня есть.

— Писать есть чем, оставьте монетки в покое: они родом из другой эпохи, — Семен Львович притягивает меня к себе за полу шубы, заговорщически оглядывается по сторонам и, убедившись, что не подслушивают, шепчет мне в ухо, — есть карандаш! Воткнут в землю под старым кактусом. Только никому — это секрет! И прячьте его каждый раз поглубже, если Лариса Петровна обнаружит, наверняка отберет.

Идея написать рассказ так захватила меня, что от волнения и нетерпения застучала кровь в висках, я нервно тру ладони. Прекрасный способ освободить, наконец-то, голову от измучивших меня мыслей, снизить давление, распирающее мозг изнутри. Недаром, среди величайших творцов встречаются такие, скажем, не совсем нормальные. Впрочем, а есть ли они вообще — нормальные…, кто проверял?

— В таком случае, Вам пора возвращаться и греть ноги, — хлопает по коленям Семен Львович, — Вы запомнили номер автобуса, на котором приехали?

— Сотый, — отвечает вместо меня Виталик.

— Тогда Вам стоит поторопиться, — Семен Львович указывает пальцем на автобус, въезжающий на привокзальную площадь.

Ноги действительно очень замерзли и я, вскинув руку в знак прощания, бегу к автобусу, перепрыгивая через лужи. Мне везет, я вижу того же самого водителя, который и довез меня до этой площади. Он тоже увидел меня и ждет, не закрывает двери, пока я не влетаю в автобус. Я, в своих мокрых тапках, тут же поскальзываюсь и падаю между сидений, а тапки эффектно разлетаются по салону. Судя по широко открытым глазам пожилой женщины, сидящей напротив двери, то ещё выдалось представление. Обратный путь кажется дольше, уткнувшись в окно, я высматриваю свою остановку, но все мои мысли — о будущем рассказе. Я уже решил, каким он будет. Сюжет есть — мои приключения, мои фантазии. Надо только суметь выразить их, изложить словами на бумаге. Да, конечно, я понимаю, что будет трудно, особенно в начале, но это только подстёгивает меня, будоражит ум — я в радостном предвкушении новой жизни.

К счастью, металлическая дверь открыта, взбегаю на второй этаж и сразу натыкаюсь на Ларису Петровну, которая сначала пугается, но потом, разглядев в шубе меня, начинает громко ругаться. Как итог, запертая на ключ дверь и тазик горячей воды под ноги. Я с удовольствием шевелю пальцами ног в горячей воде и с заговорщицким видом посматриваю на кактус, теперь мы оба знаем, что он надёжно хранит столь нужный мне предмет. В голове пронеслось любимое от Екатерины Фёдоровны Савиновой: «Ну и какой же ты после этого писарь, если карандаш потерял? Ведь для тебя карандаш — это как для солдата ружьё!». Теперь главное — не потерять карандаш и держать ноги в тепле и сухости.

25. Исход

Выше меня на целую голову, роскошные русые волосы львиной гривой спускаются на широкие плечи, эдакий принц из сказки, уверен, у него и конь белый есть. По свежему лицу и отсутствию морщин видно, что Даримир значительно младше меня. Интересно, почему правителем Крепта стал именно он, а впрочем, это не совсем сейчас важно. Широко распахнув объятия, встречает меня у входа в покои Бахтии, искреннее мне радуется, а это всегда приятно. Как говорил Морэ, проявление искренности всегда наивно и я, наверное, соглашусь, чистосердечность признак простодушия. В его глазах ни тени сомнения в том, что я действительно его брат, признал, и я сразу успокаиваюсь на этот счет. Увидев повязку на моем плече, на которой багровым пятном проступила кровь, Даримир, старается обнять меня аккуратно, чтобы не причинить боль.

— Старый Ксен, сбитый с толку твоими похождениями в Свободном городе, весь исписался мне, а я и ответить ничего не могу, сам ничего не знаю — Даримир широко улыбается мне и при этом никаких намеков на претензию. Видимо мое влияние на Даримира весьма значительное.

— Всё расскажу, не переживай, — если внимательно прислушаться, то можно уловить едва заметный оттенок снисходительности в моем голосе, — давай присядем, я устал.

Дворец Бахтии гудит как пчелиный улей, снуют лакеи с узлами вещей, рабочие снимают картины, выносят мебель — Салим устроил эвакуацию. Для этой цели он выбрал самый восточный город Атики — Песр. Это не самый крупный город после Атики, но он имеет выход в море, а значит и путь к дальнейшему отступлению. Мы присаживаемся здесь же, в приемной, на небольшой диван, и я вкратце рассказываю о своих приключениях, а также озвучиваю свое мнение по поводу дальнейшего нахождения Даримира и Бахтии в Атике. Как я понял из нашего разговора, и Бахтия, и сам Даримир, растеряны, та ещё парочка. Бахтия привыкла к неспешным и чинным докладам, подробным объяснениям, которые, как правило, сводились к тому, что все хорошо, а будет ещё лучше. Теперь же ей уделяют мало внимания, ощущение, что её аккуратно отодвинули в сторону, когда начались серьезные дела, как ребенка, чтобы не отвлекал. Со слов Даримира, Бахтия не трусиха, наоборот, готова в любой момент поднять меч, то есть её не испугать, ворвавшись в её покои, с криками, что все пропало, придется убеждать. Даримир, конечно, не является беспристрастным источником, но думаю, что в этом он прав. Салим, Морэ и сам Даримир неоднократно просили Бахтию на время покинуть, если не страну, то хотя бы столицу, но она остается непреклонна в своем решении не покидать Атику. Но я уверен, ни Салим, ни Морэ в своих просьбах не осмелились раскрыть истинное положение дел и ограничились общими словами. Если бы они представили красочную картину пожаров, грабежей и виселиц, на одной из которых болтается её возлюбленный, кто знает, как бы она себя повела. Что ж, проверим.