Даниил Кочергин – Аквариум (страница 31)
— А с послами винаров получилось ещё интересней, — улыбаясь продолжает Морэ, — с целью наладить отношения, Древет направил к волхам высокую делегацию, в состав которой вошли ни много, ни мало главы двух семей коалиции. Торкапра с Музой были польщены таким вниманием и благосклонно приняли заверения, в том, что никаких планов по свержению Торкапра винары не строили и травить вождя никто не собирался, все это слухи, которые специально распространяли Вы с целью слонить волхов к невыгодному для них союзу. Вождю была подтверждена ранее выданная оферта, которую он не преминул принять. Чтобы закрепить сделку, торжественно вынесли вино, привезённое винарами, наполнили всем бокалы. На счастье Торкапра, первым пригубил вино Муза, старый лис и предположить не мог, что оно может быть отравлено, как, впрочем, и все остальные. Взбешенный предсмертными судорогами своего советника, Торкапра, связав послов, которые ещё не успели отведать вина, и насилу влил в их глотки отраву. Узнав об этом, Древет был в ярости. Правда, позже, остыв немного, он заподозрил неладное, но разбираться и договариваться с Торкапра времени уже не было.
— Вы говорили, что Муза был Вашим учителем и наставником.
— Да был, — вздыхает Морэ, — но не думайте, я успел оплакать его, времени на это было достаточно.
— А что Даримир, он где? — спрашиваю я.
— Вы так с ним ещё и не встретились? Могу сказать, что вы абсолютно не похожи, и я говорю не только о внешности. Я имел честь с ним познакомиться в этот приезд и крайне положительно о Вас отзывался, — Морэ широко улыбается, — допускаю, что Даримир под воздействием любви несколько утратил тонкость мышления. Во всяком случае, мне он показался этаким доверчивым простачком. Кстати, он достаточно подробно описал мне Вас, нисколько не удивившись этой просьбе, и совершено развеял мои сомнения, Вы действительно его брат, Вашу внешность он описал очень подробно.
— Я бы не стал Вас обманывать.
— По моему совету Даримир отправил мех обратно, — продолжает Морэ, — в Атике его держать небезопасно. Сам Даримир уезжать отказался и остался возле Бахтии, чем влюбил её в себя окончательно. Бахтия и раньше была слишком возвышена и нежна для решения государственных вопросов, а тут ещё и любовь… так что теперь от неё совсем нет толку, — Морэ вздохнув, немного помолчал и уже с улыбкой повернулся ко мне, — Ну а вы, вернувшись в Атику, сможете, наконец, пообщаться со своим братом.
— При неблагоприятном исходе, насколько Даримир рискует, оставаясь с Бахтией, как считаете? — интересуюсь я.
— С уверенностью можно сказать, что Древет сильно раздражен Вашей активностью и, наверняка, считает, что за всеми действиями стоял Даримир, — отвечает Морэ, — но главным зачинщиком он теперь считает меня, возможно, это и убережет Даримира от гнева Древета. Тем не менее, нельзя предугадать, каким будет итог, какую жертву придется Древету принести на алтарь победы, и каковы будут его решения в отношении Даримира, а главное для меня, в отношении Бахтии, — Морэ держит паузу, — она обязательно должна покинуть Атику, хотя бы на время, и, мне кажется, что убедить её в этом сможете именно Вы, конечно, совместно с Даримиром.
— Мы не случайно вчера встретились? — улыбаясь, делаю очевидный вывод.
— Не случайно, — подтверждает Морэ и достаёт увесистый кошель в синем бархате и жемчуге, — могу я на Вас рассчитывать?
Я в ответ киваю, деньги, как нельзя кстати, теперь мы опять богачи.
23. Опять плечо
Вернувшись к нашему редуту, застаю Семена Львовича и Виталика за сборами, как мы ранее условились, они возвращаются в Атику первыми, мы же с Савой хотим застать начало сражения, Авел, соответственно, остаётся возле меня.
— Самого Даримира убеждать не придется, он с радостью увезет Бахтию, — говорит Семен Львович, выслушав мой доклад о встрече с Морэ, — задача убедить саму Бахтию.
— Более того, я почти уверен, что Даримир уже делал ей такое предложение, — соглашается с ним Виталик, — нужны сильные доводы.
— Куда ж ещё сильнее, — я поднимаю и взвешиваю на руке большую секиру, которую точил весь вчерашний вечер.
Тем временем Сава выбирается из нашей палатки, потягивается и с улыбкой осматривается по сторонам.
— Зачем это тебе? — спрашивает, увидев секиру в моих руках.
— Ты разве не собираешься сражаться? — подтруниваю над ним.
— Сражаться… — Сава, приняв слова всерьез, в недоумении разводит руками, — убивать на чужой войне признак психического и духовного вырождения.
— Короче, Склифосовский! — перебиваю Саву, — Смотри, что у меня есть!
Бросаю Саве увесистый кошель Морэ, Сава, поймав его, с удивлённым, но довольным выражением лица взвешивает на руке.
— Ого! Морэ весьма щедр.
После полудня армия коалиции уже выстроена на расстоянии примерно трех километров от наших позиций. Пехота развернута в две основные линии, третья формирует резерв. С флангов пехоту прикрывает кавалерия. Полевая артиллерия выдвинута вперед. В воздухе зависли несколько воздушных шаров для обзора и корректировки артиллерии. Наш редут выстроен в два уровня, на первом за частоколом — пехота, ощетинив ружья, на втором, на высоте трехэтажного дома, развернута артиллерия. Мы с Савой, прильнув к частоколу, осматриваем построения винаров. Сначала над пушками появляются облака белого дыма, затем слышатся многочисленные хлопки словно рядом кто-то усердно лопает пупырчатую пленку. Странно, для выстрелов вроде далеко, во всяком случае, для атикийских орудий нужно сократить расстояние ещё, как минимум, на один километр. Но мы недооцениваем винарскую артиллерию, внезапно частокол с левой от меня стороны разлетается в щепки. Трудно было предположить такое меткое попадание с первого выстрела, без пристрелки. Я, вместе с парой солдат, отлетаю в глубь редута, сразу немеет левая рука. Придя в себя, обнаруживаю огромную щепу, глубоко вонзившуюся в левое плечо, ровно в то же самое место, что было поражено тераконом. Остальным повезло больше, отделались ушибами. Авел и двое солдат с испуганными глазами поднимают меня на ноги и, поддерживая, ведут в тыловую часть редута, где в землянке обустроен фельдшерский пункт. Там фельдшер, маленький старичок, ещё дожёвывает свой обед — никак не ожидал так скоро получить первого пациента.
— Всё-таки пришлось поучаствовать в сражении, — ободряющим тоном говорит Сава, — представляю себе, как Древет обрадуется, узнав, что первым же выстрелом отправил тебя к эскулапу.
Фельдшер действует максимально быстро и совершенно бесстрастно: сует мне толстый кожаный ремень в зубы и пока двое солдат держат меня, уперевшись без всяких церемоний ногой мне в грудь, резко выдергивает щепу кузнечными клещами. Прежде чем потерять сознание от боли, я заметил фонтан крови из раны. Очнулся, правда, я быстро, старик ещё перетягивает желтой повязкой мое плечо. От повязки исходит сильный запах гвоздики, видимо, ткань вымачивают в её отваре для антисептического эффекта.
— Оставаться здесь становится опасным, — говорит Сава, когда мы вышли наружу. Но новых выстрелов не слышно, напротив, с воздушных шаров развёрнуты белые флаги — сингал к переговорам. Значит сегодня сражения не начнется, пока переговоры, ультиматум.
— Интересно, если Атика сейчас возьмет и капитулирует, то ты станешь не только первой, но и единственной жертвой этого сражения, — шутит Сава, я в ответ нервно смеюсь: меня бьёт дрожь, усиливая и без того почти нестерпимую боль.
Мы решаем уйти тихо, не прощаясь с солдатами, со многими из которых мы успели познакомиться, пока строили редут. В их числе, кстати, оказались и братья Абискив, гвардейцы Сирто, которых мы встретили в заброшенной палатке башмачника. Сава посчитал, что если солдаты увидят наш уход, то это не прибавит им оптимизма. Поэтому, пока внимание солдат сосредоточено на западе, мы, оседлав наших лошадей, неспешно отправляемся в сторону Атики.
24. Удавшийся побег
Сегодня на удивление вкусный завтрак: яичница из двух яиц. Яркие желтки на белом, по краям поджаристая корочка, вкусно. Буквально за минуту смел все с тарелки и облизал её до блеска. Из коридора — ни звука с самого раннего утра. Возможно, у рабочих сегодня выходной. Если так, то упустить такую возможность нельзя, тем более, снаружи необычайно солнечно. Осторожно выглядываю в коридор — никого. Вёдер с красками и валиков также не видно, значит убраны, значит действительно выходной. Вернувшись к кровати, выуживаю из-под неё тяжелую шубу. Надев, тщательно застегиваю все пуговицы и поднимаю высокий воротник. Выхожу в коридор и на цыпочках, быстро перебирая ногами, словно балерина, устремляюсь к лестнице. Половина коридора, где уже покрасили стены, застелена старыми газетами, которые словно осенняя листва, поднимаемая с дороги вихрем от быстро проезжающего автомобиля, разлетаются в разные стороны. Спустившись на первый этаж, отодвигаю засов и буквально вываливаюсь наружу. Я ослеп, только свежий пряный запах солнечного осеннего дня и тихое, вполголоса, пение птиц. Понемногу глаза начинают привыкать к свету. Все как в первый раз — та же остановка, та же дорога, по которой приближается автобус.
Шлепая тапками, бегу к остановке, замечаю ошалелые глаза водителя, заметившего меня, чего это он? Я вполне себе выгляжу, в такой-то шубе. Автобус с грохотом открывает двери и я, выпустив девочку-школьницу, забираюсь внутрь. Автобус практически пустой, только в самом начале сидят две женщины спиной ко мне. Водитель пристально следит за мной через зеркало заднего вида, но через некоторое время, видимо, убедившись, что ничего плохо я не делаю, теряет ко мне интерес. Я же, прильнув к окну, с интересом смотрю на улицу. Автобус периодически останавливается на остановках, заходят пассажиры, некоторые не обращают на меня никого внимания, некоторые — удивленно рассматривают.