Даниил Кочергин – Аквариум (страница 29)

На Крисимсе долгое время не было полноценных войн. Для урегулирования всевозможных споров и конфликтов была создана международная организация, в протоколе которой закрепили положение о последнем и бесповоротном способе разрешения любого конфликта — сражение на кремниевых скалах, или, как их ещё называют, черных скалах. В случае неразрешимой иными способами конфликтной ситуации, противоборствующие стороны выставляют соразмерное количество воинов, причём сражение проводится только на мечах и только на черных скалах. Конфликт решается в пользу той стороны, чьи воины одержат вверх в этой смертельной схватке. Почему выбрали, например, не футбольный матч, а реальное рубилово, я не знаю, возможно, реки крови, стекающие с черных камней, отрубленные конечности и головы придают особую значимость одержанной победе и итогам конфликта. Всё бы ничего, но вот частота, с который стороны прибегают к этой последней мере, никак не регламентирована. Власть и политика вытраливают женскую суть — создание новой жизни, превращая в безжалостных вершительниц мужских судеб, которые, долго не раздумывая, направляют сотни и тысячи солдат умирать на черных скалах.

Но на тот момент, мы, как все уважающие себя мальчишки, грезили романтикой героических сражений. Для этого было необходимо поступить в военную академию, сдав большое количество экзаменов по школьной программе, а также физические нормативы. Вот с некоторыми из этих нормативов были проблемы. Ты, для своего возраста, был высок, вследствие чего — излишне тощ, я же, наоборот, хоть и немного, но излишне упитан, поэтому ты болтался на турнике как сосиска, а я как груша. Но так сложилось, что на тот момент в череде сражений было потеряно большое количество воинов, и для того, чтобы восполнить поредевшие ряды, на некоторые несоответствия закрыли глаза. Тем более, мы получили положительные оценки по остальным экзаменам. «Были бы кости, а мясо нарастет. Главное башковитые, а воину в бою прежде всего голова нужна» примерно так сказал старый генерал, принимавший решение о нашем зачислении.

За первый же учебный год мы, неустанно тренируясь, приобрели отличную физическую форму. Ну, а учеба давалась не сложно, так что все шло как по маслу: комфортные условия, команда единомышленников, многие из которых стали нашими друзьями, поэтому и пять, казалось бы, долгих лет пролетели для нас быстро.

Получив солдатские шевроны мечников, первое звание в недолгой карьере военного, мы с нетерпением ожидали первого испытания. Сражение на черных скалах не предполагает командных действий, только бой один на один, тот, кто нарушает это правило, подлежит ликвидации, а его команда — проигрывает. Чтобы стать хорошим воином — необходимы ловкость и сила, умение балансировать на острых камнях. Сражаться приходится почти вслепую, так как сражения происходят ночью и, либо ничего не видно из-за темноты, либо ослепляет свет, высекаемый мечами из кремния. Кроме того, необходимо знание анатомии как своего тела, так и противника, чтобы предугадывать его движения и своевременно отражать атаки. Всему этому нас беспрерывно учили в академии, и вот теперь — практика: мы стоим на скалах в ожидании своей первой битвы. Первый бой — он самый главный, более половины новичков его, как правило, не переживают — опыт весомое преимущество. Но меч надежно лежит в руке, успокаивая и как громоотвод, забирая в себя излишний трепет тела. Мы победили лично, но проиграли командой, поэтому ограничили свою радость крепким рукопожатием.

Так и началась история одного из лучших мечников Крисимса о котором до сих пор слагают легенды, твоя история. Изо дня в день, из года в года ты совершенствовал свое мастерство, доведя до необычайно высокого уровня и оно перелилось через край на соседние ячейки — попало в твои другие жизни. Ведь ничто не возникает из ни чего, ничто не исчезает в никуда. Талант — это опыт параллельных жизней, результат кропотливого ежедневного труда.

Шли годы, у тебя слава, семья, дети, у меня тоже семья, дети. К своей славе я не стремился — мне было достаточно твоей. Не то что мы начали стареть, но уже пятьдесят. Я давно уже ушел из мечников в учителя, ты же продолжал участвовать в сражениях, заменяя потускневшую с возрастом силу и ловкость огромным опытом. Часто и я говорил, и семья твоя просила: прекрати, останься дома, ведь ты мог уйти ещё десять лет назад, как я, но для тебя сражения стали образом жизни, необходимостью. Уйти или погибнуть в скалах — для тебя выбор был всегда очевиден. И вот, в конечном итоге, молодость и сила взяли вверх и снесли твою, так любимую многими, голову с плеч.

— Упав на камни, — подхватываю я, — она издала противный звук, такой же как издавали отрубленные головы тераконов, падая на каменный пол башни, и покатилась, поскакала словно мяч вниз по скалам. Я слышу эти звуки, перед глазами крутящаяся картина скал, — скривив рот, тру ладонью в области горла, — ужасное чувство.

Некоторое время мы молчим, я пытаюсь найти в памяти хоть какие-то отблески от услышанного, но перед глазами только черные скалы, ничего более. Нет памяти, нет и эмоций.

— Ты говорил, что у меня была семья, дети, — поворачиваюсь к Саве.

— Да, три очаровательные дочери, мы даже успели породниться, — улыбается Сава, — мой сын и твоя старшая дочь.

— Интересно, и как они сейчас?

— Я могу тебе рассказать только то, что ты сам когда-то знал, могу вытащить из глубины твоего подсознания эту информацию, но не более того, — отвечает Сава, — помнишь тот разговор с Семёном Львовичем о параллельном существовании реальностей?

— Конечно, помню, — усмехаюсь я, — тогда он сказал, что вы все — плод моего воображения.

— Да, вполне возможно, — Сава хитро прищуривается, — ещё он сказал, что в каких-то реальностях, мы можем быть субъективны, существовать вполне себе самостоятельно. Так вот, я думаю на Крисимсе я мог бы существовать и могу оставаться сейчас там, оплакивая своего друга. Думаю, что и в пятой палате, дискутируя с кактусом, я также мог бы быть. И, возможно, наша сильная связь и обуславливается тем, что наши жизни пересекались и пересекаются между собой более одного раза.

— Вполне возможно — сладко потягиваюсь, — но я хочу, даже не так…, я теперь принимаю реальность только так, как воспринимает её мое сознание и не сомневаюсь в ней несмотря на то, что на самом деле всё происходящее здесь, скорее всего, нереально.

— Ты до сих пор полагаешь, что всё происходящее здесь нереально? — Сава картинно удивляется

— Ты только что пытался меня убедить, что ты плод моего воображения, — громко смеюсь я, — я же, наоборот, убеждаю себя в том, что реально всё, и в этом суть моего теперешнего существования.

Кряхтя, встаю с земли, отряхиваю пыль со штанин. Сава поднимается за мной, и мы спускаемся с насыпа к палатке, где Маша готовит ужин, а Авел старается ей не мешать. Дневной свет начинает меркнуть, солнце клонится к закату, по степи растекается прохлада осенних сумерек.

— Если сознание постоянно в каждой реальности, значит и воспоминания в каждой реальности формируются параллельно, — усаживаюсь пред костром, на котором в большом котелке жарко кипит вкусная пшенная каша, — в таком случае, как я, находясь в одной реальности могу осознавать или, правильно сказать, помнить, что происходит параллельно в другой?

— Мне кажется, — Сава, закрыв глаза, втягивает аромат каши огромными ноздрями, — ответ на этот вопрос будет таким же, что и на вопрос почему ты сейчас меня видишь и разговариваешь со мной.

— То есть психическое расстройство — способность помнить и осознавать несколько реальностей одновременно?

— Почему нет, вполне себе объяснение всем этим галлюцинациям и прочим непохожестям на других, якобы здоровых, — улыбаясь, отвечает мне Сава, — правда, наше мышление ограничено конкретными мерками, формами, характеристиками, поэтому тебе кажется, что события в разных реальностях чередуются, а не движутся параллельно друг другу.

— Любопытно, — залезаю длинной деревянной ложкой в котелок, но увидев неодобрительный взгляд Маши, останавливаюсь, — а как ты объяснишь мою потерю памяти, причем во всех реальностях одновременно?

— Объясню, опять же, твоей способностью или болезнью, как тебе больше направится, — Сава морщится от дыма костра и трет глаза, — которая словно нить связывает твои состояния в различных реальностях. Когда тебе снесли голову на Крисимсе, ты по цепочке обнулился и здесь в Атике и в пятой палате и Зеленых землях, ещё бы…, такое потрясение. Теперь, используя Виталика или меня, частями вытаскиваешь из своего же подсознания свои же воспоминания, которые для тебя кажутся совершенно чужими.

20. Вечный пленник башни

Альт сидит у меня на коленях, обняв меня за шею. Глажу его по белым кудрям. Я в башне на стуле, у меня теперь есть стул, но всё так же прикован. Кроме стула в башне теперь есть небольшая кровать и маленький стол, на котором выложена нехитрая снедь. Старик надсмотрщик стоит снаружи, его видно через дверной проем, рядом со мной высокий пожилой уора с длинными белыми волосами и такой же бородой. Я знаю его, это Грет — отец Эрн, дед Альта. Я помню его ещё с малых лет, когда детьми мы с Эрн целыми днями играли во дворе их большого дома. Грет — высокопоставленный вельможа, не даром же удостоился чести выдать свою дочь за сына правителя, на самом деле был добрым человеком, считал себя новатором, порой даже выступал за относительное равноправие кроков и уора.