Даниил Кочергин – Аквариум (страница 28)

Салим внимательно выслушивает план, который придумал Морэ и одобрительно кивает, видно, что он приятно удивлен.

— Весьма, весьма интересно. Скажите, а мне кажется или за этим планом действительно торчат уши Морэ? В его духе такие каверзы.

— Вам кажется, — отвечаю с улыбкой, — не скрою, мои встречи с Морэ определенным образом нашли отражения в решениях и действиях, предпринятых мной. Но нет, это мой план.

— Отмечу вот ещё что, — Салим подозрительно прищуривается, — чтобы реализовать такой план, потребуются специалисты высочайшего уровня и таких, поверьте мне, немного. А Морэ, как раз таки, может похвастаться такими экземплярами.

— Уверяю Вас, что я привлек для этих целей достаточно квалифицированных людей, — даю понять Салиму, что не намерен дальше обсуждать эту тему.

— Впрочем, — пожимает плечами Салим, — Вы уже преподнесли не один сюрприз, чему уж мне удивляться. Надеюсь, Вашим людям удастся осуществить задуманное. Мне уже доложили, что у Вас появился один довольно занимательный персонаж.

Салим некоторое время молча смотрит в окно, что-то бормоча себе под нос.

— Что ж, — Салим громко хлопает в ладоши, — подведем итоги: пять тысяч отцепленных пехотинцев Дон-Лона, сорванное приготовление армии врага к походу, несостоявшийся переворот у волхов и, главное, из-за чего всё затевалось — Древету придется выделить существенные силы для блокировки волхов. Могу констатировать, что Вам вполне удалась эта кампания. Не думаю, что в нынешних реалиях можно было рассчитывать на большее.

— Благодарю, — небольшой кивок головой, — действительно, на больше рассчитывать не приходится.

— И я благодарю, — учтиво отвечает Салим, — кстати, Вы и Ваши люди можете оставаться в дворце столько, сколько Вам будет угодно, и у меня есть ещё кое-что для Вас.

Салим предаёт мне коричневый конверт с поломанной сургучной печатью на которой можно рассмотреть оттиск головы медведя — символ Крепта, письмо от Даримира. Видимо, Даримир не знал, сможет ли застать меня этим письмом в Атике, поэтому направил его на имя Салима.

Я прячу письмо за полы халата. Салим ожидал, что я прочитаю письмо при нем, поэтому удивленно смотрит на меня. Ловлю себя на мысли, что за все время, проведённое на Дзело, можно было научиться, как минимум, читать, тем более что времени для этого было предостаточно. Но как иронично заметил Евгений Александрович Евтушенко: «Легкая это штука — заднеумная философия».

— Так и о чем же он пишет? — чуть недовольным тоном спрашиваю я, ведь письмо вскрыто и, хотя и было направлено на имя Салима, предназначалось оно, в том числе, и мне.

— Он пишет, — не замечая моего недовольства, отвечает Салим, — что согласен выделить дополнительный мех, но доставит его сюда сам. Могу сказать, что его также озадачили некоторые шаги, предпринятые Вами.

— Представляю себе. Но надеюсь, его также устроят мои объяснения, также как и Вас.

— Я в этом уверен! — заканчивает нашу беседу Салим.

Распрощавшись с Салимом, я возвращаюсь в наш зал. Там Виталик довольно долго, словно шифровальщик, разбирает письмо, часть которого, так и остается неразгаданной, но общий посыл понятен, он и был озвучен Салимом.

— И когда нам ждать Даримира? — спрашиваю я, — мне кажется, что во избежание, скажем так, недоразумений было бы лучше с ним не встречаться.

— Думаю, его можно ждать в течение следующих трех дней, — отвечает Семен Львович, — встречаться с ним или нет — решать Вам, но недоразумений здесь быть не должно, Вы его брат, помните… Но если хотите, можем отправиться на запад — помогать строить редуты, копать оборонительные рвы, думаю, это будет хорошим объяснением Вашему отсутствию.

— Да, давайте так и поступим, — пока отложу встречу с Даримиром.

19. Тот самый Крисимс

На следующий день, договорившись с Салимом и получив от него письменное разрешение, мы погрузились в один из многочисленных обозов и направляемся к западным границам. Первоначальных денег, выделенных Салимом, было ещё в достатке, поэтому мы предварительно хорошенько запаслись провизией на одном из многочисленных базаров, руководила закупкой и определением ассортимента Маша, она также выбрала небольшой войлочный шатер.

Проведя в пути практически сутки, так как теперь нет прежней жары и можно двигаться днем, мы заезжаем на крайний правый фланг обороны и выбираем место нашего обустройства — расположение небольшой артиллерийской батареи из семи пушек. Командир группы, высокий худой юноша в желтом походном мундире, проверив бумаги от Салима, разрешает нам остановиться за батареей. Вокруг все кипит, роются рвы, делаются насыпи, устанавливаются колья. В проекте проглядывается довольно мощный редут, но работы ещё много.

Немного отдохнув и перекусив хлебом и сыром, мы с Савой и Авелом подключаемся к работе по устройству редута, Маша занимается организацией нашего быта, а Виталик с Семен Львовичем на лошадях отправляются в степь разведать местность к северу от нас.

Я лежу прямо в ароматной полыни, подложив под голову руки, в зубах, как и положено в таких случая, сухая травинка, Сава лежит рядом, широко раскинув руки. С непривычки, намахавшись лопатами до дрожи в руках, натерли на ладонях здоровенные мозоли.

— Мне сегодня опять снился сон с черными скалами, — еле шевелю обветренными губами, — ты обещал рассказать…

— Хорошо, слушай, — после паузы говорит Сава и, кряхтя, садится, — Крисимс на самом деле прекрасное место, те черные мрачные скалы, которые снятся по ночам, лишь малая его часть. В остальном, это прекрасные леса, озера, бескрайние долины, живописные деревни и многое другое. Это место, где живу я, а когда-то жил и ты.

У нас была немаленькая деревня, большое количество улиц, базарная площадь, кинотеатр, вокзал. Наши дворы и огород разделены невысоким заборчиком из редкого штакетника. Дружить начали с песочницы в прямом смысле этого слова. Она была в твоем дворе, я приходил к тебе играть по несколько раз в день. У тебя игрушки, у меня небольшой старый тканевый мешок, белый в синюю полоску, из-за него и подрались в первый и последний раз. Маленькие трёхлетние мальчишки таскали друг друга за волосы по всей песочнице, как сейчас помню.

Но чаще всего тебя вспоминаю десятилетним мальчишкой с выцветшими до белизны волосами, окрашенными местами в зеленый цвет. Это помидорные листья метили нас, когда мы лямзили незрелые помидоры на соседских грядках, ели прямо с кустов, посыпая зеленую мякоть крупной солью. На тебе стоптанные сандалии на босу ногу из которых торчат пальцы ног, окрашенные пылью в черных цвет. Короткие шорты и майка, а за пазухой яблоки, из-за которых майка в области живота провисает и становится похожей на мешок, в таких обычно хранят в погребе картошку. Кожа на открытых местах загорелая, обветренная, исчерчена мелкими царапинами и усеяна расчесанными комариными укусами. И запах яблок…, это запах дома и детства, я чувствую его каждый раз, вспоминая о Крисимсе.

Золотое время, праздного шатания и ничегонеделанья. Всегда сытые и не обделённые заботой, мы, чаще всего, были предоставлены сами себе: летом целыми днями носились по огородам, пыльным деревенским улицам, устав от жары, валялись в густой траве под яблонями, сочиняя всяческие смешные небылицы. Зимой возились в снегу — строили, затем разрушали замки, крепости пока сами не превращались в ледышки и бежали греться к печке. Единственное, что нам поручалось — поливка огородов.

Для этих целей через всю деревню был проложен широкий канал, или как его у нас называли — арык, вода в него поступала из ближайшей реки. Поливали по очереди, строго по графику. Чтобы организовать полив, необходимо было открыть нужные и закрыть, соответственно, ненужные шандоры на более мелких арыках, ведущих к нашим огородам. Затем мы следили за поливом, требовалось современно открывать и закрывать нужные туннели, ведущие от одной ячейки к другой, чтобы обеспечить полив и избежать их чрезмерного затопления. Если уровень воды внезапно падал, значит кто-то забирает воду вне графика, тогда мы брали лопату и шли искать утечку, обнаружив, закидывали землей открытый туннель. К слову, все это делалось ночью, чтобы содержимое огородов не сварилось днем под палящем солнцем. Вот так мы поливали сначала твой огород, затем закрывали туннели, и вода шла в мой.

К чему я так подробно, наверняка, Семен Львович представлял тебе свою аллегорию параллельного существования реальностей, не правда ли, что она коррелирует с примером заполнения ячеек, только в моем примере присутствует субъективный контроль за процессом распределения жидкости.

Я в подтверждение киваю, была такая аллегория.

— Учились мы в разных школах, но это никак не влияло на нашу дружбу, у каждого были свои школьные друзья-товарищи, но все они оставались на уровне важности для нас чуть ниже, чем мы друг для друга. Наш уровень — максимально высокий, это уровень, когда переживаешь удачи и неудачи другого как свои, когда зависть или безразличие к друг другу не имеют место быть в принципе.

Достижение юношами шестнадцатилетнего возраста — повод рассказать об одной особенности Крисимса. Дело в том, что форма социальной и политической организации Крисимса — диктатурный матриархат с элементами сексизма, в которой для мужского пола отведены роли сообразно их физиологическим особенностям, естественно, как это принято оценивать на Крисимсе: немногим силнее физически и слабее ментально. Исходя из этого принципа, шестнадцатилетние юноши должны сделать выбор, либо посвятить свою жизнь какому-либо ремеслу, либо пойти в солдаты, чья жизнь состоит из бесконечных тренировок и сражений. В зависимости от выбора, молодые люди отправляются в соответствующие учебные заведения на долгих пять лет.