Даниил Калинин – Ромодановский шлях. Забытые победы (страница 31)
Но впечатавшись в лоб, гирька не проломила Мишкиного черепа - и даже не лишила стрельца чувства. Впрочем, он все же попятился назад, оступился - уже не успевая среагировать на выпад четвертого татя, зашедшего к стрельцу справа...
- На-а-а-а-а!
Выпустив бердыш из рук, Илья врезался плечом в бок разбойника с кистенем, как раз замахивающегося для второго удара - толкнул его на татя с клинком. Разбойник от неожиданности потерял равновесие, рухнув спиной на товарища - и выпад последнего вышел смазанным, неточным. Вместо того, чтобы пропороть бок Разинкова, он лишь задел его руку - разрезав рукав кафтана да легонько царапнув кожу... Хищно свистнула сабля, рассекая воздух - и человеческую плоть! Пешков напрочь забыл, что кого из татей нужно живьём взять, да после допросить на предмет выкриков из толпы... Нет, спасая товарища, он рубанул наверняка - и рассек шею ворога широкой елманью.
Только щедро брызнули во все стороны тяжелые красные капли...
Еще, правда, можно было взять разбойника с кистенем. Но выронив кистень в падении, последний выхватил из-за голенища доброго сапога (наверняка ведь со стрельца снял!) длинный клинок с граненым острием. Выпад засапожного ножа был направлен в живот Пешкова... Но опережая ворога, в грудь его с ревом вонзил свой бердыш Мишка Разинков!
Ударил стрелец с такой силой, что острие полотна вошло в бревенчатый пол кормчей избы, прошив вора насквозь...
- Петруха, обожди! Не надо!
Но корчмарь уже не слышал своего знакомца. Петруха и сам был выходцем из стрельцов - а покинув приказ после Конотопа, занялся корчмой; благо, что указ царский, изданный еще перед войной с ляхами, дозволял стрельцам заниматься ремеслами и торговать... Когда воры в корчму его зашли числом изрядным, Петро шибко перепужался - ведь в дальнем чулане избы схоронились жена, дочка и малолетний сын. И вряд ли тати решились бы пощадить их, коли обнаружили бы в поисках серебра! Страх за родных парализовал Петра перед лицом смертельной опасности - да и вряд ли безоружный корчмарь, подзабывший уже ратные навыки, смог бы сдюжить с разбойниками.
Однако же, когда в избу залетели товарищи-стрельцы, а подручные воровского атамана ринулись на них, Петро не помня себя бросился на татя! Атаман и не успел толком среагировать - так, полоснул ножом по руке, тянувшейся к его пальцам... Удар вышел неплохим, умелым, лезвие глубоко рассекло плоть - но бывший стрелец даже не почуял боли. А если и почуял, так она ему лишь сил придала! Перехватив вооруженную руку противника, он так сдавил ее своими крепкими пальцами, что тать с воплем разжал пальцы; попытался было ударить корчмаря свободной рукой, целя в горло - но промахнулся... А потом Петро просто свалил татя наземь, рухнув сверху - и начал вколачивать его голову в пол тяжелыми ударами пудовых кулаков.
- Ирод, с ножом на меня полез?! Добра моего захотел?! Семью мою живота лишить?! На, вот тебе мое добро! Вот тебе моя семья!
Атаман-то уже не дышал, но ослепленный страхом и яростью Петро этого не видел... Упустили стрельцы и раненого в ногу вора - прежде, чем успели бы перевязать, истёк кровью бедолага...
А промеж тем, огромная, неуправляемая толпа людей, пышущих праведным гневом, уже добралась до ворот Кремля.
Глава 17.
…- Бей бояр!
- Гони воров!
- Смерть изменникам!
Разъяренная толпа двинулась по направлению к Коломенскому, по пути круша рыночные лотки. Отчетливо пахнуло дымом – и острым ароматом огуречного рассола из разбитой бочки.
А в глубине улицы, в глухой подворотне замер никем не замечаемый человек – в суконной шапке, в поношенной, но добротной поддевке. Он внимательно наблюдал за тем, как разбушевавшаяся толпа опрокинула жидкую цепочку вставших на пути стрельцов – уже прикидывая про себя текст очередного доклада в канцелярию иезуитов.
"…Государство Московское исполнено внутренней слабости. Благодаря необдуманным боярским реформам чернь очень легко завести – и подлый люд теперь дерзает приступить с угрозами к самому кесарю! Русские мушкетеры не в силах быстро подавить мятеж – и есть надежда, что при должной подготовке подобные волнения приведут к серьезному ослаблению власти и брожению в войсках…".
Никто в Московии не знал настоящего имени этого человека. Со стороны он мог показаться не сильно преуспевающим торгашом на службе у куда более состоятельного купца – или же не шибко зажиточным, но и не бедным ремесленником. А кабатчикам, знакомым стрельцам иль на рынках было известно короткое прозвище – Сорока. Водянистые серые глаза, невыразительное лицо. Встретишь на улице – и даже столкнувшись вплотную, не запомнишь... Польский шпион, служитель Речи Посполитой – и одновременно с тем слуга иезуитов. А ведь последним раздор в московском государстве не менее дорог, чем золото варшавской короны.
Впрочем, Сорока служил двум господам сразу не за идею – ему было достаточно золота…
Но начавшийся бунт не был одной лишь его заслугой. Да, иезуитский шпион проявил разумную инициативу видя, что в городе зреет бунт, вызванный грабительской в отношении простого люда реформой. И именно последняя стала причиной того, что Сорока позволил себе лишь немного поиздержаться на подметные грамоты – да подкинуть городским татям чуток серебра… А ворам любые волнения – самое раздольное время! Стрельцы за руку не поймают, а жертвы на помощь не позовут – потому как некого звать.
Но одна спичка ведь не сделает пожара без нужного, хорошо высушенного топлива. И если спичкой стали подметные грамоты да заводилы-тати, то именно медная реформа «высушила» народ до состояния палкого хвороста…
Немного подождав, Сорока двинулся следом за разъяренной толпой – он совершенно не желал стать случайной жертвой разбушевавшихся мужиков. И в тоже время справедливо опасался получить древком стрелецкого бердыша по хребтине! Что называется, пережитый лично опыт есть лучший учитель… Четырнадцать лет назад еще молодой Сорока уже поучаствовал в московском бунте – спровоцированным ростом налогов и скачком цен на соль. Вот тогда-то польского шпиона крепко шарахнули бердышом – а в довершении его едва ли не задавила толпа! Так что теперь иезуит был предельно осторожен и не спешил лезть в самую гущу событий...
Достаточно того, что он их спровоцировал – словно сбитый сверху горы малый камешек, что своим движением вниз приводит к горному обвалу!
"…Чернь легко смутить речами лживыми…"
И вот уже Сорока вышел на площадь, где собралась огромная толпа москвичей – тысячи разгоряченных до невменяемости мужиков и редких, но доведенных до отчаяния баб... Он не вливался внутрь, нет – он аккуратно шел по краю, наблюдая и запоминая, готовый при случае поддержать заводил.
Это была уже вторая волна взбунтовавшихся за последний день. Еще утром, когда к Алексею Михайловичу с челобитной обратились первые возмущенные, застигнутый врасплох и побледневший царь вышел к людям на крыльцо и дал слово "разобрать, кто в чем виноват – и кто виноват, наказан будет!". Раздосадованный иезуит узнал об этом сильно позже – а ведь утром в Коломенском было совсем мало солдат и стрельцов! Какой момент упущен для того, чтобы спровоцировать столкновение... А еще шпиону пришлось сделать в уме пометку для будущего донесения:
"…К бунту московиты охочи, но государя слова уважают…"
- К царю с челобитной пойдем! А не выслушает, так мы сами суд свершим! – надрывался здоровенный детина.
- Бегут из города бояре! – заверещал кто-то в самом центре. – Кровопийцы московские!
- Погуляем топорищем! – кричали третьи.
Стрельцы, однако, нерушимой стеной встали против беснующейся толпы, лица служивых были полны решимости. Сорока не усмотрел у ратников пищалей, одни лишь бердыши – а после с сожалением подумал, что толпу и стрельцов можно было спровоцировать, разок пальнув по служивым из пистоля. Вот только не самому – а то и под раздачу угодить можно…
Ворота царской резиденции открылись – и сквозь них наружу стройными рядами конных двинулись рейтары в вороных доспехах; кто-то с испуга шарахнулся назад, но большая часть озлобленный толпы словно по сигналу подалась вперед, готовая показать свою неустрашимость.
- Хорошо! Хорошо… – одними губами шепнул Сорока.
Вдруг какой-то ремесленник в добротном кафтане вскочил на телегу.
- Братья! Постойте! Чего доброго ищете? Не кровь ведь лить нужно, а правды добиваться разумно…
- Царь немцев натравить хочет! Немцам-рейтарам простой люд не жалко! – впервые закричал Сорока. Еще не хватало, чтобы его труды пошли прахом из-за какого-то мастерового! Причем иеузит хорошо знал, что рейтарские полки давно уже из русского люда набираются, что наемники среди них раз два и обчелся… Многие об этом знали и в толпе – многие, но не все. А в этот час память отшибло и у тех, кто знал…
- Думаешь, согласится царь на прошение? – спросил Михаил, шагающий рядом с Ильей по пыльной летней дороге. После короткого боя в корчме товарищи-стрельцы нашли своих сослуживцев – Мишка вроде немного пришел в себя после прилетевшего в голову кистеня, и теперь весь приказ спешно следовал к Коломенскому.
- Да хоть бы и пошел государь-батюшка навстречу простому люду. Вон, в прошлый раз же отменили налог на соль? Отменили… И люди бунтуют не по дурости своей, а доведенные до отчаяния. Как же – подати серебром собирают, а медяки все отказываются принимать! Уж коли бояре о том не позаботились – так разве можно простой люд в том винить, что до царя челобитную всем городом несут?!