Даниил Калинин – Ромодановский шлях. Забытые победы (страница 30)
Отдельной властью на улицах ступают стрельцы – ходят парами, как и Илья с Мишкой. Красные парадные кафтаны, суконные и длиннополые, что подпоясаны красными же кушаками, посеребренные рукояти клинков… Стрельцы несут караульную службу, присматривают за порядком – а когда нужно, и пожары тушат. И прочий люд посматривает на своих защитников хоть и без подобострастия, но с уважением…
Московский быт суров и медлителен. Дома большей частью деревянные, крыши крутые, стены из рубленого бревна перемежаются и здесь, и там белокаменными. У богатого купца дом опоясан резным крыльцом, в окнах – слюдяные оконца, а внутри хватает ковров, привезенных из Астрахани. У простых людей все попроще: печь, широкая лавка, деревянная посуда – да сундучок с одеждой, нередко служащий отдельным спальным местом.
Печное тепло наполняет избы зимой – а во дворах у многих крепкие хозяев имеются бани; кто победнее, посещает общественные. А ведь обилие бань, русская любовь к жаркому пару и чистоте тела для немцев до сих пор является поводом для удивления! По утрам звонари созывают народ в храмы, на крестные ходы и службы, где можно услышать и весть невеселую, и утешительное слово, и грехов отпущение.
Великолепие Москвы опирается на труды многих поколений, на терпение и силу народа. Пыльная, огромная, разномастная и шумная, она вобрала все, что смогли дать ей века людских трудов. Ни пожары, ни нашествия, ни бунты не смогли сломить ее.
И теперь уже не смогут!
Многие века враги осаждали ее стены, но никто не мог покорить ее дух. Здесь, в этом великом граде, сосредоточились власть, сила и богатство Русского царства – и как бы не менялись времена, в сердце России всегда будет стучать старая добрая Москва, наполненная шумом улиц и шепотом древних соборов, горячим хлебом на площадях и надеждой в душе каждого жителя и гостя…
- Может, охолонимся маленько? Кваску студеного пригубим, а? – предложил Пешков.
- Доброе дело говоришь, друже…
В полутёмной кормчей избе товарищам налили в братину студеного кваску, что стрельцы с удовольствием осушили; при этом недовольный корчмарь что-то приговаривал себе под нос, и с явным беспокойством посматривал на улицу. Он был знаком Илья – и стрелец, возвращая братину, спросил прямо, без обиняков:
- Слышишь, Петро, ты чего невесел, нос повесил? Ежели кто задирает тебя или в корчме буйствовал и должон остался, ты зараз сказывай!
Но рослый, плечистый дядька с рыжей бородой и внушительным уже пузом только покачал головой:
- Ни то, ни другое, Илья. Да вот сказывают, что на Лубянке находят грамоты обвинительные – мол, князь Милославский с иными боярами с ляхами договариваются! Бают, что и боярина Шорина, «пятой деньги» сборщика, объявили изменником... Гудит Москва, други-стрельцы. По рынкам и улицам, на Сретенке, на Лубянке, у торговых рядов и среди разносчиков – всюду теперь стоит глухой, озлобленный говор! Простые люди бояр ругают: серебряной копейки теперь днем с огнем не сыскать, а барышники и купцы отказываются принимать медную монету! Жалованье платят медью, а налоги берут серебром… Не дай Бог, волнение какое начнется! Что мне тогда, сызнова корчму возводить? Эту ведь разорят, как пить дать разорят!
Петр невольно вспомнил про Соляной бунт четырнадцатилетней давности – его корчма тогда крепко пострадала, одна из многих. Оно ведь как? Простой народ к царю идет, с гневом крича о произволе боярском да продажных думных дьяках, а лихие люди под шумок, покуда стрельцы заняты, купцов да прочий торговый люд обносят…
У Пешкова сердце дрогнуло – но виду он не подал, только улыбнулся широко да рукой махнул беззаботно.
- Клевета все это! Ляхи да прочие латиняне такие грамотки обвинительные строчат, да по всей Москве тайком разбрасывают… Вы ежели таких где заприметите, братцы – сразу к нам! А мы ужо отходим наглецов древками бердышей – все ребра посчитаем!
- Да, да…
Несколько мужиков, собравшихся в корчме, согласно закивали головой – но Михаил заметил, что в косых взглядах людей сквозит неприязнь. Вроде стрельцы ведь их защитники и вообще ратные люди, своей головы на поле брани не жалеющие. И им самим жалование медяками платят… Да все же помимо денежного довольствия, стрельцам положено хлебное да соляное – а от основных податей они освобождены.
И ежели что, на пути народа к боярам-мздоимцам да предателям встанут именно стрельцы с их крепкими бердышами… Видя это, Разинков тронул товарища за рукав, тихонько попросив:
- Пойдем. Думается мне, что стоит сотника упредить о подметных грамотах, что на Лубянке разбрасывают. Чего бы не случилось…
Подумав немного, посерьезневший Илья согласно кивнул:
- Пойдем. У сотника голова светлая, что-то да придумает.
Стрельцы вновь вышли под палящее солнце и было пошли в приказ – но от устья Яузы словно навстречу им послышались громкие крики. Нахмурившись, стрельцы переглянулись – но делать было нечего, они же на службе… Двинулись на все усиливающиеся крики – заметив, что еще одна пара стрельцов следует в ту же сторону.
Стало чуть поспокойнее…
- Бояре изменники затесались при государе! Серебром лгут, медью мучают простой люд! – кричал горлопан, вставши на бочку. Слова эти, как искры в сухой траве, падали на иссохшие души; крики заводилы порождали все более громкий ропот простых людей:
- Да!
- Государь не знает, как мы страдаем! Бояре все скрывают!
- Давайте ему челобитную отнесем!
- Да!
Но, перекрывая вполне себе разумное предложение о челобитной, на другом конце площади кто-то с отчаянным надрывом закричал:
- Бей иродов-бояр! Совсем житья от них нету! Детей кормить уже нечем! Бей!
Этот крик тут же поддержали с противоположного края, завопив во всю глотку:
- Бей! За детей наших, бей изменников!
- Бе-е-е-ей!
Закричал в толпе кто-то третий – и на сей раз крик его подхватили уже несколько голосов, а затем он размножился среди всех, кто слушал тощего горлопана, уже соскользнувшего с бочки…
- Заводилу задержать надобно!
Илья первым рванулся навстречу людям, Мишка встал было рядом – но у толпы своего разума ведь нет… Стрельцов не собирались пропускать, на них перли стеной – а кто-то за спинами простых москвичей уже закричал:
- Бей собак-стрельцов! Они изменникам служат!
- Кто изменникам служит? Мы?! Стрельцы, кто с ляхами да татарами не раз сшибались, кто вас от лихих людей бережет?! Опомнитесь! Изменники только что вас наущали бояр идти бить, царевых ближников! Разве простит вам то Алексей Михайлович?! Нет!!! Челобитную хотели писать – пишите! Но не более того!
Илья оказался неожиданно речист и громок – а путь к нему преградил Михаил, перехвативший бердыш обеими руками. Солнце заиграло слепящими бликами на наточенном лезвие – а к товарищам присоединились еще две пары стрельцов.
- Правильно! Нужно челобитную писать!
Товарищи смогли пусть и с трудом, но остановить людей – но очаги недовольства и людского гнева в этот день начали вспыхивать повсеместно… Словно высушенная трава вспыхнуло пламя людского гнева – но никакое пламя не вспыхивает само по себе. Нужна искра – а вот заводил, что раззадоривали толпу, стрельцы перехватить уже не успели…
Между тем толпы разъяренных людей стекаются к Коломенскому со всех концов города. Чёрный люд, простолюдины, ремесленники – и даже обезумевшие бабы; всех вместе остановить их труднее с каждым упущенным мгновением... Людской поток гремит, клокочет праведным гневом – и теперь уже немногочисленные стрельцы, оставшиеся на улицах города, не решаются преградить путь разъяренной толпе. Сметут!
Впрочем, большинство ратных людей уже отозвали к царским палатам…
Илья и Михаил, однако, покинуть городские улицы не успели – вспомнив про товарища-корчмаря, Пешков решил сперва навестить Петра... И действительно, несколько воров уже сунулись было внутрь в поисках серебра! Простые зеваки уже сбежали – а вот Петро воры наверняка бы порешили. Вон, уже и лезвие ножа тускло поблескивает у шеи корчмаря!
Но когда товарищи вошли внутрь избы, взгляды присутствующих скрестились именно на красных кафтанах служивых…
- Бей их!
Голос разбойного атамана, приказавшего подельникам нападать, показался Илье удивительно знакомым… Но это было уже неважно – четверо воров ринулись на стрельцов, сжимая в руках ножи да кистени! Если успеют сблизиться, то накоротке бердыши служивым уже не помогут...
Мишка, никогда еще не бывший в настоящем бою, растерялся – но более опытный Илья побывал в сече под Конотопом под началом славного сотника Петра Вороны. И сейчас он расчетливо встретил ближнего противника коротким, точно выверенным уколом бердыша... Самое острие широкого полотна вошло в грудь сдавленно охнувшего разбойника, выпучившего глаза от боли! И тотчас Илья рванул оружие назад, перехватив древко ближе к середине... Чтобы коротким, рубящим ударом рассечь ногу второго вора - подскочившего к Пешкову с заточенным до бритвенной остроты ножом.
- А-а-а-а!!!
Вор упал наземь, отчаянно вопя от острой боли - а вот у Разинкова дела шли не столь важно... Он только и успел, что поднять бердыш над головой, перехватив его обеими руками - и встретить удар кистеня древком. Однако увесистая медная гирька, подвешенная на кожаном шнурке, все же дотянулась до головы твердолобого стрельца - шнурок при встрече с древком лишь обвил его!