Даниил Калинин – Ромодановский шлях. Забытые победы (страница 32)
Миша согласно закивал – после чего с тоской заметил:
- Лишь бы не нашлось буйных голов, кто на стрельцов в бой полезет. Иначе кровь прольется – много крови!
Посеревший с лица Илья молча кивнул в ответ…
А между тем, в Коломенском рейтары встали на флангах стрелецких приказов, замерев в нерешительности – никто не давал команды стрелять или двигаться вперед. Замерли и стрельцы – но по багровым лицам их видно, что тем только нужен лишь малый повод, чтобы пустить в ход бердыши!
И тогда Сорока, следующий бочком вкруг толпы, решился. "Наблюдатель" польского короля и шпион иезуитов, он осторожно вытащил из-за пазухи небольшой колесцовый пистоль искусной итальянской выделки с очень коротким стволом. Последний пригоден бить лишь накоротке и подходит для скрытного ношения – иезуит использовал его для того, чтобы защитить себя при случае… Но сейчас, увидев разрыв в толпе черни, напирающей на стрельцов с дрекольем в руках, он быстро шмыгнул в нее – и, подобравшись всего на пяток шагов к ближнему стрельцу, спешно выпрямил руку.
Осталось только утопить спусковой крючок…
Выстрел!
И Сорока тут же подался назад, во всю глотку заорав:
- Стрельцы из пищалей палят, наших бьют! Бей царских прихвостней!
- Бей!!!
Шпион выстрелил слишком поспешно, и его пуля лишь царапнула руку стрельца, с расширившимся от гнева глазами рванувшего вслед за иезуитом – последний в ужасе шарахнулся назад… Но стрельцу преградили путь разгоряченные и не шибко думающие мужики. Взвилось дреколье над стрелецкой головой, тот поспешил ударить бердышом, не сколько рубанув, сколько порезав противника.
Но первая кровь пролилась – и стрельцы ринулись на толпу, а толпа ринулась на людей…
Пронзительный крик кого-то из голов резанул небо над головами дерущихся:
- Назад! Назад, дурни!
Голова видел в толпе знакомые лица и не желал людям зла. Но в ответ тотчас заорал Сорока:
- Вперед! Бей прихвостней боярских!
По сигналу головы, стрельцы из задних рядов служивых все же дали залп поверх голов дерущихся, надеясь утихомирить людей – но словно почуяв нерешительность, чернь стала напирать, давить цепочку стрельцов многотысячной массой…
"…Московские стрельцы не решительны — жалеют народ. Сначала стреляют поверх голов... "
И тут к Коломенскому подоспел еще один стрелецкий приказ – а вместе с ним и Разинков с Пешковым. Эти стрельцы в большинстве своем были вооружены пищалями (кроме немногочисленных ратников, присоединившихся к приказу с патрулирования улиц) – и видя уже начавшийся бой, голова отрывисто, резко закричал:
- Пищали к бою!
Несколько секунд спустя грянул густой залп… И на этот раз отчаянный вой увечных донес даже до самых буйных – стрельцы начали бить всерьез, начали убивать.
Всего один залп – но он решил исход боя. Обезумевшая от ярости толпа теперь обезумела от страха, и подалась назад под напором стрельцов, защищающих царские палаты в Коломенском. Люди бросились бежать в сторону Москвы-реки, давя друг друга и раненых…
Сорока бежал вместе со всеми, задыхаясь от страха – но ему везло. Он успел вырваться из теснин толпы прежде, чем со стороны Москвы подошел очередной стрелецкий приказ – а, завидев изготовивших пищали к бою ратников, успел прыгнуть наземь… А после бросился бежать впереди всех, умело уходя от встречи со стрельцами.
Вскоре Сорока отделился от основной толпы бегущих – и уже более спокойно добрался до постоялого двора на дороге, ведущей из Москвы к западным границам царства. Он заранее снял там жилье в расчете, что сумеет добраться из Коломенского на случай, если бунт все же случится… А уединившись, начал быстро строчить донесение все еще дрожащей рукой:
"…Чернь московская внимает всякому обману, государя не чтит, силою собрания может вынудить любого к уступке. Власти меж собой враждуют, один боярин не доверяет другому. Стрельцы колеблются, жалеют народ…".
Дождавшись темноты, Сорока облачился в добротный дорожный кафтан – и, не оглядываясь, зашагал к околичной дороге, где его уже ждал служка с парой лошадей. А за спиной иезуита умывался кровью и страхом огромный город – возмездие настигло бунтовщиков! Сотни были схвачены и приведены к дознанию – а десятки будут вскоре повешены… Или сосланы с клеймом «Б» на лбу или щеке.
Впрочем, царю так или иначе придется что-то менять и с медной деньгой… Но наказать бунтарей нужно так или иначе – в противном случае народ станет подниматься на бунт по любой маломальской причине без всякого уважения к царю!
"Русское государство слабо. Война пожирает казну, смятение очерняет умы. Ещё немного – и Москва сама падет от внутренних врагов, а не от меча польского или шведского…"
Сорока улыбался. Кто знает – возможно, именно его донесения приведут к поражению ненавистного Русского царства.
Глава 18.
25 декабря 1663-го года от Рождества Христова. Малороссия, левый берег Днепра. Казацкая крепость «Салтыкова Девица».
Славная была ночь! Славным было и утро... Когда народ потянулся на ночную Рождественскую службу, с неба повалил мягкий снег – крупными, медленно кружащимися в воздухе, и мягко касающимися лица хлопьями. Как же славно было похрустеть валенками по мягкому, еще неутоптанному снеговому покрову! А как обрадовалась свежему снежку ребятня – тут же начавшая лепить из непослушного, рыхлого снега крупные снежки! Взрослые казаки только посмеивались, глядя на игрища своих казачат – их никто не одергивал. Так радостно и торжественно было на душе после поста, в Святую ночь…
И особенно благо на душе было потому, что никто уже не пытался закрыть храмы или потребовать с казаков денег за службы – как было при польских панах, сдававших православные церкви в аренду жидам. А уж последние изгалялись над малороссами как хотели… Иные же, воинствующие паны (вроде вероотступника Иеремы Вишневецкого, проклятого матерью!) так и вовсе пытались отнять церкви у «ортодоксов», «схизматиков» – чтобы передать их предателям веры униатам, греко-католикам.
За одно только это стоило рубиться казакам с ляхами, одна только свобода веры стоило пролитой левобережными черкасами крови!
Многие казаки и казачки исповедовались, причастились – потому служба была долгой, и деревянные церковки покинули уже утром, засветло. С первыми же лучами багрового на заре солнца, окрасившего голубое небо в нежный лиловый оттенок… Как же светло и радостно было на душе, когда садились за общий стол – где после поста хватило места и сладкому сочеву с узваром, и томленому в печи гусю с яблоками, томленому до хрустящей корочки. Гуся, чтобы не пригорал, выкладывают на нарезанный полукольцами лучок – и как же вкусно макать в томленый в жирку лучок свежую краюху хлеба! А сколько на столе было ржаных пирожков-калиток с грибами и лучком, творогом иль капустой… Это не говоря уже про чесночное салице и соленые грибочки, что так легко идут под горилочку!
Впрочем, казаки свою меру знали – на праздник напиваться до скотского состояния есть большой грех. Тем более, после причастия…
С радостью легли казаки спать после долгой ночной службы и разговления – а проснулись под дикий, заполошный крик гонца:
- Ляхи идут! Ляхи на вас идут – с самим крулем!!!
Не так-то просто было пробиться гонцу сквозь рой дозорных отрядов литовцев и татар, брошенный королем Яном Казимиром вперед, словно рыбацкая сеть с мелкой ячейкой… Благодаря им многие казацкие крепостцы были захвачены ляхами сходу – потому как не успели прознать про внезапно двинувшего в поход круля, потому как не готовились ни к бою, ни к осаде.
Зимой война в Малороссии неизменно затихала, и татары набегами не беспокоили; рать царя Московского возвращалась домой… И вдруг такое!
С заката набежали свинцовые, тяжелые от снега тучи; ледяное дыхание порывистого ветра пронеслось по узким улочкам Салтыковой Девицы, раскидывая солому с крыш – и завывая, словно дикий зверь! В тон ему закричали и заголосили бабы; испуганно прижались к ним дети, заплакавшие следом за матерями… А бледные от волнения и напряжения казаки собрались на майдане – главной площади городка.
- Не робейте, братья, отобьемся! – зычно воззвал сотник Трикач, рукою указав на крепостные ворота. – Разве за то проливали казацкую кровь, чтобы вновь под круля лечь? Разве за то рубились с ляхами, чтобы панская рука вновь обрушила кнут на наши спины – обращая вольных казаков в бесправные холопья?!
Недовольно загомонили люди на майдане – не хотят казаки вновь ложиться под круля! Но и драться с королевским войском – разве можно? Разве выстоит горстка черкасов?
Последние слова озвучил высокий, даже долговязый и жилистый Терентий – бывший мужик-кмет, ставший казаком только при Богдане, да после хмуро добавил:
- Коли драться зачнем, так ведь всех казаков перебьют, а баб с детишками – в татарский полон.
Терентия поддержал мясник Микола – мужик дородный, с окладистой черной бородой. Он также никогда казаком не был, но сумел записаться в реестр при Богдане; у мясника Миколы водилось лишнее серебро, и он умел угодить казацким сотникам и полковникам, выставив на стол ядреной горилки и необычайно вкусного салица с мясными прожилками, густо приправленного чесноком и перцем. И в отличие от Терентия, в сече он ни разу не был…
- Пусть ляхи спокойно через город пройдут! Авось откупимся-то от полона. Все же таки королевской войско!