Даниил Евдокимов – Старый Город (страница 2)

Навстречу жителю старого города высыпала большая толпа разных возрастных групп. Разорвали бледную туманную изморозь и явили себя. Прямо – ухабистый, разбитый асфальт. Кругом теснят его и дыбятся кучи открытого грунта – промерзшей насквозь непахучей земли. Пыльные лужи и кучки растерты и расставлены по этому асфальту. На земле и в отдалении – голые, понурые деревья, печальные и тоскливые. Над ним и над людьми высится всегда серое, призрачное небо. Закрывает и наблюдает. Горожане шли навстречу жителю города N. Идти, вот так просто, как всегда ходил, тут проторено и не скользко. 7:45. Новый день. В 8:15 уже там, успею умыться. Пока то да сё, пришли, посидели, лопату в руки и пару точных бросков. Скоро и обед. Котелок кипит. Можно и поспать. После обеда всегда справнее, только не думай о завтра. Это проблемы завтрашнего дня. Известный ритуал. По прямой дороге можно чуть прикрыть глаза. Так даже забавно и необычно. Избыток сахара портит зубы и неизбежно приводит к диабету, для здоровья живота необходимо исключить из рациона жареное и горелое, всё острое и сверх горячее. Какой-то там вид мяса крайне вреден и его нужно перестать есть, вспомнить бы только что за мясо. Курение вредит сердцу, лёгким, гортани и зубам, вредит в общем всему, и от него следует отказаться в срочном порядке. Алкоголь чернит репутацию и разрушает семьи, его следует выстегнуть и вылить весь за борт, хотя может и оставить пару капель в рюмашку… Никогда не сможешь сказать точно, когда приспичит. Для пользы зрения нужно есть что-то там с огорода, для пользы организма и для общего развития нужно… В общем обязательно зарубить себе на носу. Ворох тягот и забот пронесся по разбитому асфальту, взбаламутив дорожные комья пыли, напугав серое небо. Близкие сердцу и родственные духовно горожане прошли мимо него, глянув исподлобья, и оставили его стоять с зарождающимся чувством вины. На просторном пухлощеком лице, сдобренным религией, поникшим челом и вековыми традициями – житель старого города всегда готов обнаружить скромных размеров наст глупости и колко в глаза бросающиеся добродушие и кротость из тех, что пряником не возбраняются, – жалкие и слабые люди не нравятся никому, даже архимандриту. Бегом, волочась, скользя и спотыкаясь, спешили они к автобусной остановке, ясно понимая, что жизнь человеческая суть есть выживание, с жалкими и порой размашистыми попытками сгладить ее острые углы. Предшествовавшее тому укладывание своего потрескавшегося тела в как можно более длительный сон – это своего рода жизнь наоборот. В детстве, бывало, нашего брата и палкой не загонишь и не уложишь спать, ибо попробуй ему объяснить, с какой это стати, он вдруг должен обернуться спиной к яркому и теплому миру, искрящемуся разнообразными радостями и забавами, и вдруг погрузиться в черную темноту бестолкового и неясно зачем нужного сна. Казалось, существовал этот сон только затем, чтобы по законам жизни подкинуть ложку дегтя в бочку меда, и под увещеваниями родителей маленький человек все-таки отходил ко сну, по истечению которого радостно возвращался обратно в тот чудесный мир, который оставлял слава Богу ненадолго. Ну а сейчас – всё тяжело, и даже что не кажется тяжелым, тяжело вдвойне. Тяжело вставать с постели в летний зной и холодную зиму, тяжело поднять свои кости и поставить их вертикально. Тяжело делать это снова и снова.

Жители старого города были способны предпринять какие угодно меры, для сохранения общего порядка и спасения ситуации; если бы городу угрожал катаклизм апокалиптического масштаба, они бы справились и с ним, лишь бы не позволить тому нарушить все планы и спутать все карты по походу к стоматологу по заранее выбитому и выстраданному талону. На плечах жителей старого города так же и государство, коему никак не позволено упасть или хотя бы накрениться набок, ведь если последнее перестанет существовать, некому будет выдавать талоны к терапевту и офтальмологу, оформлять больничные и отпуска, платить пособия и пенсии; предлагать кучу товаров и реализовывать широкий спектр услуг; жить без коих не может ни один человек и ни одно государство. Без отдыха не может жить человек, и тем более многострадальный житель Старого Города. Его беднягу, не бьет в шею только ленивый, в перерывах между битьём угощая того щедрыми поборами. Все это стоически необходимо выносить, все это необходимо передавать поколениями, как олимпийский огонь, чтобы так же стоически выносили другие. Они, наученные суровым и горьким опытом, который можно получить, только извечно пребывая в условиях вечной мерзлоты, ясно усвоили и запомнили, что пребывание в середине и по краям разбитого асфальта и глубоких колдобин сохраняет спокойствие, толику материального благополучия и неприкаянность как для них, так и для последующих поколений. Двигаясь по заданному направлению, они очень боятся, и не могут не бояться, если детей их собьют с пути, пролегающего по всему периметру выбоин и прогалин, или они сами по чудаковатости своей этого возжелают – могут и произойдут страшные вещи. Если он, елейный и рассеянный, выбьется из потока по его левую руку, то будет осмеян, по правую – станет предметом ненависти и отвращения. Всё это портит нервы тёти Клаши и дяди Гриши, отнимает у них тот покой и упорядоченность мира, к коему стремились еще их дальние предки. Когда шествие на известный миг прекратилось, глянцевитым, скользким ручьем сполоснуло мерзлую кучу, постелив на ней отражающий наст, вот только отражать ему нечего. Ржавые и медные трубы будут биться друг об друга, птицы стрекотать, солнце всходить и опускаться, тысячи и сотни тысяч злого и доброго люда пройдут вокруг, тополя вырвет с корнем аспидный северный ветер, взбаламутит он северное море и стройным маршем, на гнедых и вороных проскачет вниз, к материку. И все равно все оставит неизменным. Тысячи и сотни тысяч мыслей и разнообразных намерений посетит людские головы, головы эти успеют состариться и закряхтеть, стуча палкой по скверу с разбитым асфальтом, вот только в ответ этому стуку строгая тишина. В этой тишине прибежит и скопится у морского песчаного берега желто-серая пена, свинцовые нагнанные тучи даже сменятся и отступят вовсе, обнажив сияющее голубое небо, и опять ненадолго; завершив праздник вихрем северного ветра, манящее солнце уйдет и снова обдаст стучащим холодом и строгой, стерильной тишиной. Даже старые, тонкой работы циферблатные часы, врезанные в фасадную стену дома напротив, каждый пройденный час глухо брякали, стрелки уныло покачивались в разные стороны, затем не торопясь вставали на место и продолжали своё шествие, безразлично ко всему. Пусть так, начнется новый день, и дома из серого и бурого камня всё будут стоять на своем, до скончания времен.

Тяжелая судьба, окаймленная синей бархатной обивкой, сотканной из колючего снега и слоя всегдашних серых облаков. От этой правды жизни жителей старого города N тянет поскорее отвернуться, и осуждать их не имеет никакого права ни серое небо, ни колючий снег. В классических историях, все начинается невинно, но здесь все началось вполне себе винно и неприятно. Когда это имело место происходить, то совсем не походило на типичное подпитие щеголеватого джентельмена облаченного во фрак, и застигнутого по обыкновению за игрой в бридж или преферанс; с бокалом красного полусладкого в левой руке и с изящно оттопыренным мизинцем. Всё было по-другому. Весь их вид непременно отвращает вас. И какой же товар они смогут продать вам, чтобы понравиться? В скудном ассортименте и на полках по углам нет того товара, что не подвергся бы вашему осуждению. Ведь занятия их просты – пить, есть, курить. Но как не просты в исполнении! Человеческое существо, будучи по сути своей плотью и кровью, падкое на различные зависимости различной тяжести – непременно требует закурить, когда плоть того хочет. Сигареты эти дешевы и едки, когда плоть требует распития, то и напитки дешевы и дурны. Вам все это не по нутру и глаза и ноги сами скорее бегут скользя, пытаясь наконец найти хоть что-то не вызывающее отторжение. В тесных жилищах, сбитых из серого, бурого камня, барачных досок и голубых блочных квадратиков; по коридорам и непристойным питейным заведениям, в тесных прокуренных кухнях, под открытым, мглистым серым небом, в компании собственных собратьев по несчастью и по одиночке – происходило подпитие. Треск! Это стакан шлепнулся боком на столике и вылил из себя добрую половину кислого пива. Люди, не щадя живота своего, заливали всю свою горечь столь же горячительными напитками, ругались, мирились, облегчались, изливали друг другу душу. Все пьяные слезы умиления, когда несколько человек наконец сливаются в едином порыве грустной радости, горячих слез, безоговорочного взаимного понимания, почему-то всегда текут в дуршлаг или дырявое корыто, образуя большие мутные лужи на полу, что высохнут к утру. Громкие стенания от взбередившихся старых ран и обид, под вином или чем покрепче, скорее призваны вывести из человека этот большой эмоциональный комок путем непрерывного ручья слез, судорожных объятий, лобзаний. Словно трезвое, спокойное бытие у них отнимает годы жизни, и они спешат наверстать это пятнадцатичасовым беспробудным запоем. Наутро от вчерашнего раскаянья в подпитии не остается и следа. За прошедшую ночь ничего опять не изменилось. И если большое количество этих людей вытряхнуть в чисто-поле и предоставить самим себе, они начнут профессионально заниматься жизнью. Наиболее приспосабливаться к жизни. Вручать награды и титулы тем, кто лучше других в этом преуспел. Создавать организации и структуры, муниципальные образования, акционерные общества, объединения всех сортов и оттенков. Не останется того пустого и безмятежного места, которое бы не было занято людской самонадеянностью. Пусть так, ведь все это происходит в тех же пространствах, где падают с неба большие, пухлые снежинки, ровно и красиво стелясь на землю и на крыши домов из серого и бурого камня. Дома эти молчали, и было у них только ощущение, будто бы Бог ниспослал весь этот снег, дабы прикрыть то безобразие, которое сам и породил. Все эти тоскливо-безрадостные причуды жизни норовят преподать жителю старого города N науку бедности.