Даниил Евдокимов – Старый Город (страница 1)
Даниил Евдокимов
Старый Город
СТАРЫЙ ГОРОД
Светать начинает поздно. В добрые пару часов после полудня город N погружается в такую непролазную темень и грусть, что решительно не ясно, как он вообще из нее все-таки выбирается, даже после многовекового восхода солнца. Первыми его встречают квадратные дома из серого и бурого камня, изморозь на окнах отражает тусклый свет и подергивается морозной дымкой. В старом городе N жизнь стояла настолько понурая и загустелая, как вода в стоячем болоте, что ни сам город, ни его жители, на восход солнца и, следовательно, перемену непроглядной темноты на вялый щадящий свет никак не реагировали вовсе. Здесь ничего и никогда не меняется. И если какое-нибудь монструозно огромное, космическое небесное тело вдруг решит упасть и учинить здесь разрушения, то и оно рискует остановиться в нерешительности и само, невзначай, стать холодным и равнодушным как стены города, застрять на небосводе и остаться в таком положении, не зная, что и сделать, ибо обратно уже совершенно точно не улетишь. Таким образом время, в стенах старого города и по узким проулкам домов из серого и бурого камня, будто бы созданных для того чтобы собирать сквозняки, имеет свойство останавливаться или же понуро тянуться, как нуга. Этот старый город всегда пробуждался только под не перестающий, всепожирающий гомон фабрики.
При закладке города, как известно, многое не требуется. Для начала нужно справиться со шквалистым ветром и встать к нему спиной. Не щадя живота своего, осушить болота да вбить в них сваи, присыпав песком. Возвести временные жилищные бараки, по иронии судьбы, простоявшие до глубокой современности. Отстроить дома из серого и бурого камня с узкими пролетами, построить места начальных и окончательных регистраций горожан. Поставить магазины продовольственные и бытовые, не забыть про парикмахерские и поликлиники. Пару яслей и немного школ. Будто бы неприметным и хитрым вкраплением учинить питейные дома, выставив там ассортимент какой угодно крепости алкоголя. Финальным штрихом, грубым и прямолинейным, размазать облака по всему небосводу и прогнать куда подальше солнце, не позволяя тому слепить глаза. По таёжной равнине с осушенными болотами рассыпать щедро и не скупясь тополиные и ивовые деревья. Расстелить сено и траву, что проведут большинство своего времени под твердым снежным пластом и мокрым снегом.
Фонарь оранжево освещал часть лениво падающего мокрого снега, когда житель старого города N вышел из своего серокаменного дома, остановился в недоумении, и хлопнув ресницами, совершенно не знал, что-же все-таки делать со своим здоровьем. Начать убивать себя табаком и алкоголем неправильно и стыдно, местами даже не совсем приятно, в довесок ко всему это плохо сказывается на поиске прилично воспитанного партнёра с последующим избавлением от одиночества. Следить за своим здоровьем и считать калории, регулярно делать кардиоупражнения, заниматься спортом с правильным задействованием определенных групп мышц, отказываться от вкуснятины в угоду пресной похлёбке, – это уже совсем смешно и глупо, такие устремления выдают в жителе города N недалёкого и туповатого обывателя без особых, действительно не таких как у всех философских взглядов на жизнь. Наплевать на свое здоровье и начать толстеть в животе и боках, обрастать проблемами с сосудами и с сердцем, становиться внешне противным и запущенным, – приятного и дельного в этом совсем ничего. Так и не найдя ответа, житель старого города захрустел башмаками по вечной мерзлоте, которая здесь сохраняется и цветет еще с начала мироздания. Навстречу ему шел оборванец с видом отъявленного доходяги, при виде жителя города N он заметно ускорился, и поравнявшись с ним, обронил следующее:
– Война, кто-бы там не пускался в философские дебри, это все-таки форс-мажорное обстоятельство, весьма местечковое и почти случайное. Если угодно, досадная неприятность… Людскому роду не свойственно слишком напрягаться и бегать с мушкетами друг за другом – это небезопасно и занимает много времени. А что ему свойственно? Правильно, накопление и приумножение своего капиталишки, коллекционирование психических проблем, заботы о дне грядущем – что купить и чем пузо набить, деньги, сладости и снова деньги, рубли, песо и доллары, фунты, марки и даже гульдены!
Излив свои умозаключения случайному жителю старого города, доходяга поспешил удалиться и скрылся за углом серокаменного здания, неловко шаркая валенками. Вослед ему никто не смотрел.
Житель города N не понял и слова из того что ему было поведано, ведь для начала ему следовало бы разобраться с вопросом вечной мерзлоты, которая будто бы исходила сначала из недр земли, а после, в сером вихре снега и льда, поднималась к верху. Всё было белым бело, потому что небо заволокли бело-серые, твердые тучи, закрывая его толстым слоем без единого отверстия. Когда же он попытался вперить взгляд в глубину кружащего вокруг тумана и холодной росы, упавшей, словно насыпь на стройке, он не смог понять и увидеть ничего, кроме мутных и странных, душу клевавших переживаний и тревоги. От всего этого житель города N хотел лишь поскорее отвернуться и начать гнать самогон. Приложив не мало усилий и поборов это стремление, житель старого города прошел еще пару кварталов, непрестанно находясь будто в сонной одури; он свернул на театральную площадь, где как раз, будто дожидаясь его, разыгралась неуклюжая драма. На этой площади, усеянной битым асфальтом, толпа сходилась и плевалась, кусалась, ручками и ножками пыталась выдавить одна другую. Старые часы отбивали час за часом. Но всё это людское кипящее озеро шумно пенилось, отбрасывало, закручивало буруны и воронки, билось об стены равнодушных домов с громким плеском. Дождевые осадки с каждым глухим стуком часов грозились утопить людей с головой, и каждый раз полоса бурлящей воды подбиралась к мочкам ушей, заливала за шиворот, но дойдя до известного предела резко отступала в землю, унося с собой часть тех обид, что успела впитать. Эта толпа сходится одному Богу известно сколько раз, так что порядком прискучила, и жителю города N не следует особо заострять внимания.
Житель города N приосанился и пошел дальше. Холодно, очень холодно. Все вокруг, да и внутри него, не располагало к радостным, человеколюбивым размышлениям. Он был явно зол и недоволен своей участью, без толку и цели стиснутой в субарктическом климате. Он хотел учинить мятеж, рассказать о людях гадости, которые непроизвольно рождались и роились у него в голове без всякого злого умысла, ему хотелось согреться и полить горло теплым чаем, хотелось рухнуть в сугроб или поспать где-нибудь в чулане под лестницей, обогретому желтой лампочкой и почему-то чуждому шквалистому морозному ветру. Его же, явно подгоняет чья-то злая воля добраться из точки А в точку Б, будто он герой школьной задачки по физике. «Или это злые, власть имущие, вечно ненасытные пастухи наши, или же это всё та же, страшненькая доморощенная бабёнка, которую эти сильные мира сего выводят станцевать кордебалет на площади с разбитым асфальтом, в эти всем известные дни празднества, для соблюдения всем известного ритуала. А после, пастухи эти запирают ее на ключ в шкафу и идут гулять под белое игристое, более уж не позволяя ей любоваться ими». А может все проще, а может и куда сложнее, у него нет сил и желания об этом думать.
Обогнув очередной дом из серого и бурого камня, он и не думал сбавлять обороты, а только ускорил шаг, лишь немного позволив себе оборотиться и доглядеть деревянный дом на плохой улице, чьи сваи уж давно прогнили и опустили половину дома глубоко в землю. С наступлением поздней весны и первых краюх лета, плохую улицу охватывало приятное глазу зеленое оперение. Дома из серого и бурого мокрого камня загадочно и почти красиво контрастировали с зелеными набухшими листьями березы и многочисленных старых тополей. Мимолетная слабость. Сейчас эти дома исчезали постепенно. Приезжала большая машина с ковшом, и отрывала один кусок дома за другим. Оставшаяся половина дома после такого наказания топорщилась гвоздями и досками кверху и в стороны, не суля ничего хорошего. Пустые половинчатые коридоры и комнаты хранили на себе следы минувших дней. После работы большой машины с ковшом, на стенах обнажались старые слои обоев, коими служили газеты, вероятно клееные еще в прошлом тысячелетии. Так, слой старых памятных газет покрывал слой старых памятных домов. Все это, вместе со старыми элементами быта, вполовину прогнивших еще при жизни дома книг, маленького мусора и мусора побольше, оставалось догнивать на открытом солнце и под проливным дождем. И наконец, спустя полгода такой насмешки, снова приезжала большая машина с ковшом, в пару крепких ударов добивала все те остатки, бывшие когда-то воспоминаниями, забирала пыль и обломки с собой, оставляя лишь длинную и широкую полуметровую яму. Зияющая дыра на том месте, что так резко контрастирует с памятью, уже не щекотала нервы и не приводила в движение чувства. Иголки из гвоздей и досок не смущали взгляда, воспоминания становились бледнее, прозрачнее, пока не сгинули все без остатка в той яме, что уже служит дому эпитафией.