Даниил Евдокимов – Старый Город (страница 3)
Житель старого города устремился дальше к своему пункту Б. Дома стояли столбами, колоннами, огромными серыми прямоугольниками, разбросанными кусками в форме сапог и таинственных башен, все до одного серо-бурые и холодные, грязные, пугающие, зловещие, пустые. Подоткнув шубу, он принялся разглядывать первое попавшееся высотное окно. За этим вымороженным окном в большой комнате вокруг стола сидели люди с запонками и пуговицами на пиджаках столь отполированными, что падающий от люстры свет ударял по ним и рассыпался в яркую слепящую вспышку, застилая лица сидевших и не позволяя как следует их разглядеть. За этим столом все чего-то хотят; не перестают хотеть. Этим круглым резным столом они услужливо опоясаны, сдавлены одним из тех мест, где суждения – поверхностны, притязания на умный слог – чрезвычайны, самомнение и самолюбие что так легко поранить – раздуты до размеров столь значительных, что сами виновники этого непомерного засилья грязи едва ли вам ответят, каких габаритов нужна несущая конструкция чтобы выдержать её вес и всё пребывающий напор. Отпрянув от этого окна, сложно заставить себя не заглянуть в другое, поэтому житель города N запрыгал глазами и зацепился за следующее окно следующего дома. В этом доме живут бабушки и дедушки. Небольшой кирпичный квадрат, некогда бывший оранжевым, утратил былой наружный уют и разошелся большими трещинами. Их латали цементом, и трещины в свою очередь уже пробивались сквозь эти серые мазки странной формы. Если вы не будете задерживаться, то проскочите разваливающееся трехступенчатое затертое крыльцо и маленькие квадратные сени. Первое что вас встретит в коридоре это странный запах старых домов, тусклый желтый свет что совсем не бьет по глазам, стертые временем доски ступенек и маленькие железные почтовые ящички, прибитые в один ряд к бледно-зелёной стене. И если ко всему остальному вы быстро привыкните и уложите на одну полку в голове, то запах, старый запах старого дома потребует для себя больше времени и почестей! Каждый дом пахнет по-своему, и описываемый конечно исключением не является, между досок этого дома сочилась плесень что так любит влагу. Если занести на них ногу они издадут предательский короткий скрип, как бы уведомляя последующие ступени сделать тоже самое. Житель старого города N заскользил всем своим существом по этим ступеням и лестничным площадкам, отскакивая от одной двери с облупившейся краской к другой, готовой поведать свой быт и тайны. Обыкновенно, собираясь за этой дверью по какому-то мало значительному для всех поводу, будь то день рождения члена семьи, повышение в должности и последующее за тем менее скверное пребывание в темном углу, разнообразные юбилеи что так некстати совершаются два раза в десятилетие, злосчастный новый год – каждый год снова, и прочие мелкие празднества, неукоснительно требующие общего сбора волею судьбы породнившихся кровно людей. Тогда виновник торжества и несущий на себе это денежное неудовольствие накрыть стол и прогнать пыль с ковров, шкафов и комодов – естественно и уже привычно собирает всех вместе. Хряпнувши, полобзавшись, откушавши и повеселев, каждый из членов семьи не без удивления замечает про себя, что другой такой же член семьи уже не вызывает в нем неприязни и раздражения своей физиономией, а только наконец немного и мутно становится интересен и даже чуточку мил. Тогда шелковым потоком льются эти речи, которые не хряпнувший и не откушавший человек, будучи сторонним наблюдателем, принял бы за самое обыкновенное лицемерие и притворство. Притворство самое страшное. Несколько часов все купается и пребывает в этом притворстве и хряпаньи с головы до ног, пока наконец все не разойдутся затем только, чтобы назавтра, оголодавши и отошедши, обнаружив привычный порядок дел и мнений о каждом из членов семьи. Порядок, каков он есть, без мишуры и пёстрых бенгальских огоньков.
Резюмируя свои рысканья, житель старого города понял лишь, что во всем этом городе непременно все чего-то хотят. По всем этим домам в батареи заливают ядрёную горячую воду, в палатке за углом жарят сосиски и продают весьма недорого, из под крана льется вода холодная и горячая, в соседней больнице с большой охотой и без претензий отрежут аппендикс если тот вдруг зашалит, и все эти блага цивилизации все равно не делают жителей города N счастливее, не чаруют смыслом и не дают покой; но без них им было бы действительно хуже, трудовая лямка давила бы ключицы и растирала мозоли ещё более яростнее и горше, чем сейчас. Ведь как бы не растрясло мир налево и направо, не перевернуло весь людской быт с ног на голову, не разнесло старые слои беспечного житья в щепки и пепел, новый слой, не заставляющий себя ждать, плавно покроет старый. И песня заиграет как раньше, в магазинчик также приедет еда, зарплата позволит ее купить, подушка останется такой же мягкой, как и до встряски, аптечные лекарства материализуются из воздуха, вечный сон продолжится будто бы и не прерываясь; праздник не закончится никогда.
Намочив валенки, сутулясь от холода, житель старого города двинулся дальше прямо, и еще раз прямо, пока ноги не повернули его смешную в пальто фигуру к праздничной аллее. Перед новогодними праздниками на двух маленьких скрещенных аллеях старого города N всегда появлялись одни и те же украшения. Елку и снеговиков воздвигали неспешно, зажигали диодные арки и расставляли по всей длине всем известным отточенным манером, словно по трафарету, как расставляли год назад. Всё это блестело, отражаясь на белом подмокшем снегу, и собирало много желающих сделать дагеротипы, их они делали год назад, два и три года назад, и наделают еще невесть сколько. После бурного празднества все это сметали также лениво, как и ставили. Выполнив свою роль, елка, снеговики и блестящие арки томились до следующего раза где –то в холодном подвале хозяйственного инвентаря. По снеговикам никто не скучал.
Странник Иоанн исстари живет в уединенной келье на окраине старого города N. Он совершенно один строит церковь, кормя агнца своего глубоко в сердце, кормит ничем попало, а молоком доенной по утру коровы Овсянки. Вместе с теленком они пасутся на большой пригретой равнине залитой полуденным солнцем, пригретой и залитой солнцем равнине даст Бог три месяца в году. Где же коротает странник Иоанн непроглядную хладную стужу и происки вечной мерзлоты до конца неизвестно, тайна сия покрыта туманом. Руки дяди Вани крупны, мозолисты и грязны от ручной работы.
Только сейчас житель старого города вспомнил, что шел к дяде Ване покаяться. Мысль эта давно грелась у него в голове, получившая наконец свой потаенный и скрытый выход. Он наконец добрёл, постучался, и вошёл в келью к страннику Иоанну. Внутри было ладно и чисто, по-матерински тепло; пахло сушеными травами и чем-то карамельно-янтарным. В углу образ с зажженной свечой, а сам старец сидит за рубленым столом на табурете и по всей видимости, читает духовную книгу.
– Здравствуйте, дядя Ваня. Молва в народе ходит, что вам было ниспослано откровение Божье?
Дядя Ваня оторвал уставший и туманный взгляд от книги и повернул голову на голос. Сообразивши, ответил:
– Всё так родной, всё так.
– Я совсем не с намерением вас огорчить, дядя Ваня, но по моим изысканиям, Господь Бог вообще не откровенничает, такой услады для души людской не предусмотрено… Не бывает в природе, совсем никак. Не дожидаясь ответа житель старого города N выпрыгнул из кельи, как из райского сада, и будучи битым морозом и вьюгой, как железной трубой, потопал дальше. Сделал пакость, тоже мне, ну а как… Каждая собака лает по-своему, я тоже изволю гавкать, как думаю, настроение такое… Или не думаю всё-таки… Ладно. Покаяния не вышло.
Среди грязноватых трубных туч на лиловом небе небрежно расплескалось маленькой лужей северное сияние, плавными зеленоватыми линиями колыхалось на блеклом небе, и всё так же, как бы и не было этих грязненьких туч, ночного неба цвета немытой сливы, отнюдь не становясь от этого менее загадочным. Сияние изгибалось и притягивало взор, бледной зеленой краской растекалось, пока не стало совсем бирюзовым и медленно не растворилось, подмигнув напоследок этой мерзлоте испорченным маяком с грязными и запотевшими окнами. Успокоившись, потопав валенками и даже немного согревшись, жителя старого города N снова проняло, да полоснуло по щекам ледяной стужей; как раз в тот момент, как зажёгся огонь в покоях Ивана Матвеевича.
ПРОБЛЕМЫ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА
Под проливным дождем и горячим солнцем, сквозь яркие снежные бури тихой ночью и застывшим днём, в спокойные лунные, мирные вечера, в громкий и шквалистый ветер – человек строит хижины и землянки. Страдая от морозной вьюги или палящего солнца, он скорее бежит собирать сухие сучья и ветки, и выставив их конусом, сооружает шалаш. В нем он прячется и тихо живет себе, пока первые злые языки северных ветров не разметут все это по округе, ударив его сухой веткой по лбу. Он выкарабкивается и начинает те же решительные действия с прежней удалью и средоточием. Сделав из твердого камня рубило, он колотит им все попадающиеся под руку несчастные деревья, разбрасывая и вытаптывая щепки и свежую пахучую кору. Обстругав брёвна и сложив их в избу, он укрывается в ней и угощается скудной снедью, получая хилую сытость и немного спокойствия. Удар молнии по застланной хвойными ветками крыше вырывает его из еле заметной дрёмы, он выбегает из вспыхнувшего жилища и тщетно силится его потушить песком и засохшими лужами. Всё бесполезно. С тоской и злостью он смотрит на обугленные бревна, обдуваемый приятной и щипающей глаза гарью. Нет времени на раздумья. Он убегает прочь от черной копоти и в спешке ищет известняковые камни, из которых вскоре образуется квадратное каменное жилище. Он утепляет его глиной и всем что под руку попадется, обустраивает внутреннее убранство, создает уютный быт и все скоропреходящие радости жизни, кои доступны от обустройства жилища, неподвластного ни шквалистому северному ветру, ни всепожирающему огню. Глухие подземные толчки застали его внутри бастиона, отобедавшего и выспавшегося, а он словно того и ждал. Каменные блоки и неровные булыжники повалили прочь сверху вниз, а стены начали шататься и чуть ли не отплясывать. Хватая все что есть под рукой, он чудом жив цел выбегает наружу, и хватает его лишь на то, чтобы с великой горечью и не проходящей усталостью оглядеть всё то что осталось от его бастиона, в приступе бессильной злости пнуть камень, глотнуть пыли, и уйти ни с чем. После долгих раздумий, человек выбирает новое место, изыскивает новые средства постройки сооружения, изобретает цемент, закаляет сталь, создает невиданные доселе балки и арматуры, закладывает фундамент и приступает к очередному строительству, усвоив все уроки прошлого и приспособившись ко всем вызовам будущего.