Даниил Баюшев – Уроки Анаис. Иначе была война (страница 2)
Я вздрогнул. Посмотрел на неё. Она наблюдала в окно, и в жёлтом свете фар её лицо было спокойным, чуть усталым, как у всех в этом автобусе.
Она смотрела в окно, но я видел, как бьётся жилка у неё на виске. Так же часто, как стучало моё сердце. Ей тоже было немножко страшно.
Рука лежала просто так. Тяжёлая, тёплая.
Сглотнул.
Автобус тряхнуло на кочке, и её рука сжалась. Она по-прежнему не глядела на меня. Только чуть улыбнулась, уголком губ.
Потом она достала из сумки платок.
Я не понял сначала. Она развернула его – лёгкий, белый, с какими-то цветами по краю – и накрыла мои колени. Будто я замёрз. Будто ей показалось, что здесь дует.
А потом под платком была её рука.
Платок лёг на кожу прохладно, но сразу начал нагреваться – от меня, от неё, от того, что происходило под ним. Край ткани щекотал бедро, цветы по каёмке касались меня при каждом движении, будто жили отдельно.
Замер.
Не дышал, кажется. Глядел прямо перед собой, в темноту за лобовым стеклом, где фары вырывали куски дороги – гравий, пыль, обочину. Боялся пошевелиться. Боялся, что кто-нибудь увидит. Боялся, что она уберёт руку.
Но она не убирала.
Двигалась медленно, уверенно, будто делала это тысячу раз. Будто не было вокруг людей, не было автобуса, не было темноты – только я и её рука, которая хорошо знала, что делает.
В голове билась одна мысль: сейчас кондукторша подойдёт за билетами. Она подойдёт и увидит. Или этот мужик с удочками проснётся. И тогда всё рухнет. Но рука под платком жила своей жизнью, и я понял, что пусть рухнет. Пусть все видят. Лишь бы она не останавливалась.
Мне было страшно. Мне казалось, что все смотрят, что сейчас кто-то включит свет, и все увидят, и всё кончится.
Но никто не включал. Люди дремали. Автобус трясло на кочках, и каждый толчок отдавался во мне так, что я закусывал губу, чтобы не застонать.
Она дышала ровно. Рядом.
Я чувствовал, как пахнет платок – её духами, наверное, или просто ею, тем запахом, который ловил весь день, трогая губами её шею, плечи, кожу за ухом. И этот запах смешивался с запахом автобуса, бензина, пыли, и от этого всего немножко кружилась голова.
Закрыл глаза.
И сразу увидел реку. Стрекоз. Свет между веток, бьющий прямо в лицо. Её смех. Родинку на спине. Поцелуи в зарослях, после которых мир стал немного иным. И то, как мы лежали на дне лодки, прижавшись друг к другу, и как её грудь обжигала меня, и как мы хотели – так, что, казалось, умрём, если этого не случится.
Тогда это не случилось.
А рука двигалась.
Я понял вдруг, что она делает это не просто так. Что она забирает себе то, что рыбаки украли у нас днём. Что сейчас, в этой темноте, под платком, среди полуспящих людей, она доводит до конца то, что началось там, в зарослях. И я не просто чувствую её руку – я чувствую всю её, всю ту, что была подо мной в лодке, с твёрдыми сосками и мутью в глазах.
Чувствовал, как под платком её пальцы становятся губами, а ладонь – грудью, каждое движение – тем самым, прерванным.
Автобус качнуло, и я открыл глаза как раз в тот момент, когда фары выхватили из темноты столб, дерево, чью-то фигуру на обочине – и снова погрузили всё в темноту.
В этот толчок всё и схлопнулось.
День. Река. Стрекозы. Свет в глаза. Смех. Родинка. Заросли. Её грудь на моей. Рыбаки. Темнота. Её рука. И это…
Она сжала платок.
Она сжала платок – и я почувствовал, как ткань впилась в кожу, как тонкие цветы по краю отпечатались на мне, будто клеймо, будто она ставит метку, которую никто не увидит, но я буду носить её всегда. Со мной. С тобой. С нами.
Края цветов въелись в меня. Я знал, что утром увижу на коже бурый отпечаток – гербарий, который она оставила. Как тавро, одним движением, под шум шин.
Я не успел даже вздохнуть.
Просто – вспышка. Белая, как тот платок. Как свет фар, режущий ночь. Как тот луч между веток, в котором она сидела в лодке, обернувшись, и смеялась. Как молния, которая на секунду делает из ночи день.
Потом тишина.
Автобус ехал дальше. Люди спали. Она убрала руку, поправила платок, будто ничего не было.
А я сидел.
Платок лежал на коленях. Тёплый. Влажный. С отпечатком её пальцев, который я чувствовал кожей даже сквозь ткань.
Я еще не знал, что в одну секунду можно умереть и родиться заново. Что для этого нужна только темнота, её рука, платок с цветами и свет фар, разрезающий ночь на части. И что после этого не хочется ничего, только вот так дальше плыть в темноту.
Смотрел в окно и видел там, в темноте, её лицо, отражённое в стекле. Она улыбалась.
Я тоже улыбнулся.
И она засмеялась – тихо, чтобы никто не слышал, но я слышал. И смеялся тоже. И мы смеялись, сидя в этом дребезжащем автобусе, среди спящих людей, разрезая светом фар ночь, и смех наш был таким же, как днём на реке – но теперь в нём появилась темнота. И тайна. И то, что мы только что сотворили вдвоём, в темноте, под платком.
То, что никакие рыбаки в этом мире никогда не смогут украсть у жизни.
А потом она стала самой жизнью. И эта девочка превратилась в того самого человека, который показал мне первым, ради чего пишут книжки и поют настоящие песни. В тот ответ на вопрос «зачем это всё?», который не надо искать, потому что он просто есть.
И смеётся, даже когда в комнате темно.
Вышка
Она вышла из бьющей фонтаном пены, и я подумал: Афродита.
Но Афродита – миф, мрамор, холодное что-то. А Маша была горячей. Живой. Да, из пены, из крымской, солёной, с медузами и водорослями, но это была не пена рождения – это море отпустило её, потому что дальше держать уже не могло.
Она стряхивала воду с волос, и в каждой капле плясала радуга. Чёрные брови, мокрые, будто нарисованные тушью. Глаза – карие, почти чёрные, с золотыми крапинками, если близко. А я наблюдал близко. Ловил, как вода стекает по загорелой шее, в ложбинку между грудей, и дальше, по животу, по ногам, обратно в море.
Груди у неё были – я таких не видел. Тяжёлые, но упругие, стояли высоко, будто и не знали, что бывает иначе. Купальник – белый, мокрый – облепил их так, что видно было каждое движение, каждый вздох.
– Чего смотришь? – спросила она.
– Запоминаю.
– Опять? Ты всё время запоминаешь. Когда жить будешь?
– Это и есть жизнь.
Она засмеялась. Смех, от которого хотелось смеяться тоже, даже не зная над чем.
Мы стояли на гальке. Сзади – море, синее до черноты, с белыми барашками у горизонта. А над нами, на вершине холма, – вышка. Тонкая, как спичка, с красным огоньком на конце. Старая, ржавая, но снизу казалась игрушечной.
– До самого верха? – спросила она.
– До самого.
– Не боишься?
– А ты?
Она взглянула на вышку, потом на меня. Улыбнулась уголками губ.
– С тобой – нет.
И мы пошли.
Сначала было прохладно. Морской ветер задувал в спину, нёс запах соли и йода. Но чем выше мы поднимались, тем плотнее становился воздух. Жарче.
Тропа петляла меж камней, сосен, можжевельника. Запахи мешались в такой густой коктейль, что кружилась голова. Можжевельник – горький, смолистый, с привкусом дыма. Сосна – разогретая за день, сладкая, от неё хотелось закрыть глаза и дышать, дышать. А кипарис – густой, тёплый, почти жирный – обволакивал и прилипал к коже.
А потом, на одном из поворотов, когда тропа выровнялась и пошла вдоль старой подпорной стены, нас накрыло другим ароматом.