Даниил Баюшев – Уроки Анаис. Иначе была война (страница 1)
Даниил Баюшев
Уроки Анаис. Иначе была война
Платок
Она гребла, а я глядел на её спину.
Там, между лопаток, кожа была чуть темнее, чем везде. Загорелая. И одна маленькая родинка, которую я увидел ещё утром, когда она снимала мокрую майку, и которую теперь не мог забыть. Родинка жила отдельно. Я следил, как она движется по спине, когда весло уходит в воду, когда она смеётся, оборачиваясь на мои слова.
Я нёс чушь какую-то. Про стрекоз, которые зависли над водой, как вертолёты. Про то, что у нас на заводе, где работает отец, такие же лампы горят, жёлтые, как это солнце. У неё был смех, от которого лодка, кажется, начинала качаться сильнее.
– Дурак, – сказала она. – Какие лампы. Ты посмотри, как свет льётся.
Я видел.
Смотрел как солнце пробивается сквозь листву – лучами, в которых желто- зеленым плясала пыльца. Оно било прямо в глаза, заставляя жмуриться. Но я не отворачивался. Потому что в этих лучах, в этом золотом мареве жила она – силуэт, мокрые прядки у виска, капли на плечах, горевшие, как рыбья чешуя.
– Ты чего жмуришься?
– Чтобы запомнить.
Она перестала грести. Лодка остановилась. Стрекозы всё так же висели в воздухе, и от их крыльев шёл тонкий звук, похожий на серебряную дрожь.
– Что запомнить?
Я не ответил. Не умел тогда ещё говорить, что запоминаю не свет, а то, как она живёт в этом свете. Что кожа у неё пахнет рекой и чем-то ещё, сладким, наверное, кремом, но я не знал, как это называется. Что смех у неё такой, что хочется, чтобы она смеялась всегда, даже если надо мной, лишь бы смеялась.
– Ты странный, – сказала она и снова взялась за вёсла.
Мы плыли долго. Гребли по очереди – она любила. Весь день, казалось, был впереди, и он не кончится никогда. Солнце стояло высоко, а потом поползло вниз, но и это не имело совершенно никакого значения. Имели значение только её руки на вёслах, капли, падающие с лопастей, и то, как она иногда оборачивалась и улыбалась крупным жемчугом.
А я уже знал, что буду жмуриться сегодня ещё раз, в темноте, но уже по другой причине.
В заросли мы заплыли, когда солнце уже перестало жечь.
Там было тихо. Только вода чуть слышно хлюпала о борта, и сюда не залетали стрекозы – слишком густо рос камыш. Она отложила вёсла, повернулась ко мне. Лодка качнулась, и я схватился за борта.
– Боишься?
– Нет.
– А чего дрожишь?
Я не дрожал. Это лодка дрожала на воде. Или воздух дрожал. Или я, но не от страха уж точно.
Она подвинулась ко мне. Лодка качнулась сильнее, и я почувствовал её запах – река, солнце, пот, тот самый сладкий крем, и ещё что-то, отчего у меня внутри всё сжалось.
– Закрой глаза.
Я закрыл.
Она целовала меня долго. Так долго, что я перестал чувствовать лодку, воду, камыш и даже отсутствие стрекоз. Остались только её губы и то, как пахнет её кожа возле уха, когда она чуть отстраняется и снова приникает.
Я слышал, как шуршит камыш. Мне казалось, что это не ветер, а мы своим дыханием раскачиваем эти стебли, и весь мир вокруг колышется в такт нашим губам.
Я не знал, что так бывает. Что поцелуй может длиться вечность, и в этой вечности умещается всё – и солнце, и река, и этот день, и вся моя жизнь, которая была до этого, и вся та, которая будет после.
Она смеялась, целуя.
– Ты не умеешь, – шептала. – Научишься.
И я учился. Я вдыхал её, как воздух, которого не хватало. Я трогал её плечи, мокрые после реки, и они были горячее, чем вообще может быть кожа. Я провёл рукой по её спине и нашёл ту родинку – она была тёплая, как и всё её тело, и я знал, что запомню это. Навсегда.
А потом мои пальцы, сами или не сами – я так и не понял, – нашли завязку купальника у неё на шее.
Тонкую тесёмку, мокрую.
Она не остановила меня. Она даже не перестала целовать. Только вздохнула – в мои губы, глубоко, так, что я почувствовал этот вздох где-то внутри себя, ниже живота.
Я потянул.
Узел поддался сразу. Тесёмка развязалась, упала на её плечо, потом скользнула вниз, и купальник – верхняя его часть – пополз по груди.
Я не видел. Чувствовал.
Потому что в следующую секунду её грудь прижалась ко мне. Горячая, плотная, с сосками, которые стали твёрдыми, как маленькие камешки. Они обжигали. Честное слово, обжигали мою кожу сквозь воду, сквозь воздух, сквозь всё, что было между нами.
Она чуть отстранилась, взглянула мне в глаза. Они были тёмные, и в них стояла муть – не слёзы, нет, что-то другое, от чего у меня внутри всё оборвалось и полетело куда-то вниз.
– Хочешь? – спросила она шёпотом.
Кивнул. Не мог говорить, голоса не было.
Она взяла мою руку и положила себе на грудь. Сама. Я чувствовал, как бьётся её сердце под моей ладонью, часто-часто, и сосок упирался прямо в середину ладони, твёрдый, живой, требующий.
Мы начали опускаться на дно лодки. Не помню, как. Просто вдруг мы уже лежали, и она была сверху, и её грудь касалась моего лица, и я целовал её уже не в губы – везде, куда мог дотянуться, а она шептала что-то, чего я не понимал, но отчего кровь стучала в висках так, что, казалось, лодка сейчас переломится.
А потом были эти ужасные рыбаки.
Они вынырнули откуда-то сбоку, громко разговаривая, и шумно стуча вёслами. Мы замерли. Она прижала палец к губам, и я видел, как в её глазах танцует тот же весёлый страх, что и у меня. Страх, что сейчас всё кончится. Что мир ворвётся сюда и разрушит всё.
Она замерла надо мной, грудь её всё ещё касалась моей, и я чувствовал, как сильно бьётся её сердце – уже не от желания, от страха. Рыбаки гребли мимо. Громко и совсем рядом. Один сказал: «Здесь клюёт, что ли?» Другой ответил: «Да тут мелочь одна».
Мы не дышали.
Потом их голоса стихли. Она выдохнула и уткнулась лицом мне в шею. И вдруг засмеялась – беззвучно, всем телом, так что лодка снова закачалась.
– Испугался? – шепнула она.
– Немножко.
– Я тоже.
И мы лежали так ещё долго, прижавшись друг к другу, и я чувствовал, как её грудь всё так же горяча, и соски всё так же тверды, и понимал, что это не кончилось. Это просто осталось на потом.
Рыбаки прошли мимо. Даже не взглянули.
А мы сидели тихо, пока их голоса не стихли, а потом она засмеялась – тихо, в кулак, и я засмеялся тоже, и мы смеялись долго, уткнувшись друг в друга, и лодка качалась, и камыш шуршал, и я думал, что счастье – это когда смешно и страшно одновременно, и тот, кто рядом, чувствует то же самое.
Стемнело быстро.
Когда мы на берег вышли, солнца уже не было. Только полоса света над лесом, оранжевая, и стрекозы пропали куда-то, а вода стала чёрной.
Мы шли к остановке молча. Между нами был воздух, плотный, как вода, и в этом воздухе ещё висели поцелуи, смех, её руки на моих плечах, её шёпот. И ещё – то, что не случилось.
В автобусе было темно и влажно.
Старые сиденья, дребезжащие, жёлтый тусклый свет фар. Люди – дачные, усталые, с сумками и вёдрами – казалось, дремали, привалившись друг к другу. Пахло сеном, бензином, мокрой травой, и ещё чем-то, что бывает только в конце долгого летнего дня, когда кожа устала от солнца, а глаза от света.
Мы сели в самый конец. Я у окна, она рядом.
Автобус тронулся, заскрипел, залязгал. Свет фар скользил и, казалось, кончиками пальцев трогал даже самые мелкие ямки и холмики на теле дороги, а потом снова прятал всё в темноту.
Она молчала. Я молчал. Я думал, что день кончился, что завтра будет завтра, а это останется здесь, в этой темноте, в этом запахе реки на её коже, который я чувствовал ещё сильнее, чем прежде.
Потом она положила руку мне на колено.