Даниэле Новара – Мои любимые триггеры: Что делать, когда вас задевают за живое (страница 4)
Я терпеть не могу, когда собеседник отвечает на телефонный звонок в тот момент, когда я что-то рассказываю. Я считаю это проявлением неуважения и пренебрежительного отношения. Понимаю, что все так делают, но не могу сдержать себя, и когда такое снова повторяется, я просто не могу скрыть своего неодобрения.
Лючия уверена в собственной правоте, но из-за подобной реакции у нее возникают трудности в отношениях. И эта ее реакция не что иное, как болевая точка.
Модель семейного воспитания
Модель воспитания – это полученное воспитание[8], то есть сложная система вмешательств (социальных, психологических, антропологических, этологических и т. д.), которые общество осуществляет в отношении своих представителей, чтобы организовать процесс взросления новых поколений (но не только). Распознать модель воспитания возможно благодаря анализу полученного пассивного воспитания, которое определяется семейной, социальной и культурной средой. Это что-то вроде кожи или платья, которые кто-то другой надел на вас, а вы в этом ходите.
Понятие модели воспитания ассоциируется у меня с образом глиняной фигурки, ведь в детстве каждого из нас будто вылепливают по форме, выбранной кем-то другим.
Модель семейного воспитания словно определяет каждого из нас: ты был воспитан именно так, а не иначе.
В истории каждой семьи она может принимать разные формы, соотносясь не столько с жизнью отдельного человека, сколько с жизнью его родителей. Модель воспитания может видоизменяться в результате того, что происходило во время беременности матери, родов или в первые годы жизни ребенка, но не далее. Основной период формирования этой модели – самое начало жизни, от рождения до шести лет, когда защитные механизмы работают еще очень плохо, а зависимость от родительских фигур или других значимых взрослых крайне сильна.
Сегодня в общении с детьми преобладает концепция «родитель-друг», но было время, когда почти исключительно доминировал образ отстраненного родителя, немногословного и скупого на ласку, который очень редко сближается со своими детьми. Каждая эпоха имеет свои воспитательные сценарии, у каждого родителя есть бессознательные матрицы, которые могут воспроизводить определенную модель воспитания. Позиция жертвы, воодушевленность, чувство юмора, невнимательность, смирение, самообвинение, мелочность, гиперконтроль, самобичевание, перфекционизм, поиск одобрения – все это примеры моделей воспитания, усвоенных в детстве.
Иногда бывает, что даже случаи успеха, которые кажутся очень ценными примерами для подражания, например спортивные достижения, скрывают в себе очень строгие и жесткие воспитательные модели, которые не оставляют детям никакого пространства для маневра. Случай сестер Уильямс, двух знаменитых теннисисток, наиболее яркий, но далеко не единственный. Модель воспитания – часть нас самих, так же как наша кожа, ее очень трудно распознать, если не проводить специальное исследование, в котором определенные фазы развития личности подвергаются переосмыслению. Ее можно отнести к числу самых тонких, замаскированных проявлений негативного опыта детства. Помню, что в своей первой книге, посвященной отцам и матерям, я хотел написать следующее посвящение:
.
Даже спустя не один год я считаю эту формулировку очень удачной. Бывает непросто определить, какое воспитание получил человек, но еще труднее оказывается выявить его фактор неблагополучия. Зачастую сами люди, тяжело страдая, продолжают повторять, точно мантру: их родители были идеальными, хотя родители и есть причина их страданий. Обратим внимание на связку «родители были идеальными, хоть и…». Именно за этим «хоть и» скрываются самые разнообразные перипетии детства: «хоть мой отец и был алкоголиком и, когда напивался, избивал нас», «хоть и все мои братья и сестры учились, а мне пришлось пойти работать», «хоть меня и ругали больше всех», «хоть я и оказывался зачинщиком и виновником всех ссор», «хоть помочь по дому и просили только меня»… Перечислять можно до бесконечности. Самое главное, что, несмотря на все эти обстоятельства, родителей всегда оправдывают и обеляют, а воспоминания со временем стираются, становятся смутными, нечеткими. Остается устойчивое чувство привязанности, потребность знать, что ты был желанным ребенком, «хоть и», например, ты прекрасно знаешь, что родился последним из семи детей, когда матери было уже сорок пять. И все же вы сохраняете некое почтение к родителям. Все это напоминает истории про давние времена, но я часто слышу нечто похожее от пациентов.
Так называется художественный фильм, показанный на телеканале Rai. Эта картина снята по мотивам автобиографического романа певицы Нады «Мое человеческое сердце»[10], которая рассказывает о своем выдающемся голосе, который открыла ее сестра Маргерита. От лица Нады говорит ее сердце, израненное эмоциональной и психической нестабильностью матери, подверженной острым депрессивным состояниям, в результате которых она сильно отдалилась от дочери. Ранимое сердце девушки чувствует, что только ее пение может исцелить мать. Поэтому она начинает петь и становится Надой, преодолев, таким образом, страх быть брошенной и опасения, что ее недостаточно любят.
На трудностях взросления Анн Анселин-Шутценбергер построила науку, которую назвала психогенеалогией. В книге «Болезнь под названием родительство» (Una malattia chiamata genitori)[11] она весьма любопытным образом выстраивает в единую повествовательную композицию проблемные элементы воспитания на самом раннем этапе жизни.
Я пишу это не для того, чтобы дать однозначную оценку отношениям с родителями; я хочу изучить и проанализировать, что нам дало воспитание, постичь его суть и понять, как оно повлияло на нашу жизнь.
Например, образ «хорошей девочки» – это всегда продукт определенного воспитания и совершенно несчастный, на мой взгляд, персонаж. «Хорошая девочка» играет только в куклы; всегда аккуратно выглядит и прилично одета; должна всегда помогать матери и заботиться о братьях и сестрах, даже когда они дергают ее за волосы, выдумывают разные шалости и грубят. «Хорошая девочка» всегда должна быть готова поделиться своими игрушками, не ожидая, что с ней поделятся в ответ. Она всегда послушна и готова услужить.
Следующая моя собеседница, Элиза, рассказала, как она была «хорошей девочкой»:
Мама всегда говорила мне: «Не высовывайся. Никогда не стремись быть первой, уступай другим». По сути, она просила меня жертвовать собой, проявлять мягкость, не создавать конфронтаций. Я должна была стать тем островком спокойствия, которого не существовало у остальных членов семьи, потому что в их отношениях преобладали конфликты и взаимное унижение. По мнению матери, я должна была стать той дочерью, которая каким-то образом спасет всю семью. Она видела меня хорошим ребенком, который всегда будет вести себя правильно.
Только позже я поняла, что это была концепция воспитания; именно так, в ее представлении, меня надо было растить.
Далее Элиза начала рассуждать о своей судьбе, о том, как ей пришлось адаптироваться к написанному для нее сценарию воспитания, который мать разработала, а отец в некотором смысле утвердил. Может ли она выйти за его рамки? Конечно, да, если начнет анализировать свое воспитание, отдавать предпочтение собственному выбору, даже чисто в умозрительных вопросах – то есть всегда делать не то, чего хотели от нее другие; иными словами,
это возможно, если стараться жить своей собственной жизнью, а не чужой.
Травма
По словам израильского психоаналитика Галит Атлас, «у каждой семьи есть своя история травм. Каждая травма хранится внутри семьи совершенно уникальным образом и оставляет свой эмоциональный отпечаток на тех, кому еще предстоит родиться»[12].
Безусловно, здесь речь идет о трагическом событии, хотя его масштабы могут быть различны. В самых тяжелых случаях, когда травма – непрерывный процесс, годами разрушающий повседневную жизнь семьи, она зачастую вызвана неадекватным поведением взрослых (алкоголизмом, наркоманией, педофилией, физическим или психологическим насилием) либо страшными семейными тайнами.
Травмирующие события также могут быть совершенно непредвиденными: автомобильная авария, падение с тяжелым исходом, операция или серьезная болезнь, угрожающая жизни члена семьи и потенциально смертельная. Этот тип травмы запускает то, что в терминологии Зигмунда Фрейда называется механизмом вытеснения или подавления. Принцип его работы заключается в том, что, когда на бессознательном уровне присутствует травмирующее воспоминание, связанные с ним сильные болевые ощущения подавляются, ведь, если бы травма была постоянно активирована, дальнейшее существование оказалось бы невозможным: сознание постоянно заполняли бы паника, страх, ощущение собственной неполноценности и беспомощности.
Механизм подавления защищает нас, лишая воспоминание эмоциональной значимости. В таких случаях травма остается в сознании как «не особо значимое», «неважное» событие. Разделение чувств и мыслей, с одной стороны, позволяет нам избежать слишком разрушительных эмоций, однако, с другой стороны, капсулирует травму, не давая возможности ее проработать[13].