Даниэль Клугер – Искатель, 2001 №7 (страница 24)

— Когда они получили там квартиру? — спросил Натаниэль.

— Совсем недавно. Полтора года назад.

— А где жили раньше?

— В Тель-Авиве, в районе «а-Тиква». По-моему, ничуть не лучше Кфар-Барух. А может быть, даже хуже. Но вот в «а-Тиква» они приехали из-за границы.

Розовски удивленно поднял брови.

— Из-за границы? — переспросил он. — Они что, репатрианты?

— Нет, просто прожили что-то около пятнадцати лет в Италии. Уехали сразу после свадьбы. Она, ее муж и старший брат. Госпожа Хаскин сказала, что муж там неплохо работал, кажется, в авторемонтной мастерской. Хозяином там тоже был израильтянин, но потом он мастерскую продал и подался в Штаты. С новым хозяином, итальянцем, муж Юдит не нашел общего языка. Они решили вернуться в Израиль. Здесь у них тоже не сложилось. По ее словам, муж начал пить, чем дальше, тем больше. Вел себя ужасно. Продавал вещи из дома, избивал ее и детей, особенно старшего сына, Игаля. И в конце концов попал под машину. Восемь месяцев назад. Кстати, — сказала Офра, — если судить по детям, то, по-моему, девочка явно отстает в умственном развитии. Ну вот. Что еще? Да! — вспомнила она. — Юдит жаловалась на раввинатский суд.

— Почему?

— В свое время Юдит настояла на том, чтобы у них с мужем были раздельные банковские счета. Это вполне понятно, — заметила Офра. — Из ее рассказов следует, что бюджет семьи базировался на ее пособии по инвалидности, пособии на малолетних детей плюс периодических подарках от брата Юдит. Старший сын с шестнадцати лет подрабатывал, но Юдит его денег не брала — парень должен был когда-никогда и в кафе сходить, и на дискотеку. Правда, и тут ему подкидывал на карманные расходы дядюшка. Я так поняла, тот достаточно зажиточный человек… Да, так вот: чтобы муж не пропивал и не прогуливал с дружками ее пособие, Юдит и потребовала разделить счета. После смерти мужа она обратилась в суд с просьбой о закрытии его счета и о переводе денег с него на ее счет. Банк прислал уведомление о том, что этот вопрос должен быть решен раввинатом.

— Покойный не оставил завещания, — догадался Натаниэль.

— Вот-вот. Юдит, по ее словам, готова была махнуть рукой — сколько там могло остаться, у этого пьянчуги. И вдруг… — Офра эффектно подняла левую бровь. — Как думаешь, какую сумму сей господин собрал за год?

— Миллион, — буркнул Розовски.

— Миллион не миллион, но сорок тысяч там есть! — заявила Офра. — А получал он всего-навсего прожиточный минимум — тысячу шестьсот в месяц. Что скажешь?

— Что я скажу — об этом ты узнаешь позднее. Что сказала Юдит?

— Юдит сказала, что раввинат никак не дает ей разрешение на получение денег. Они ведут розыск возможных наследников и делают это, как и все остальное, медленно, не торопясь. И очень дотошно. Правда, даже если они придут к выводу о том, что основной наследницей является вдова, ей выплатят не более двадцати пяти тысяч. Поскольку налоговое управление сочло указанную сумму побочным доходом покойного, они взыскали пятнадцать тысяч шекелей. Плюс управление национального страхования собирается взыскать с выплаченного в прошлом году пособия. В общем, бедной женщине еще предстоит веселая жизнь, — резюмировала Офра, затем аккуратно сложила фальшивые анкеты, заполненные мелким четким почерком в стопочку и положила перед начальником. — Все, — сказала она со скромной гордостью.

Розовски посмотрел сначала на документы, потом на секретаршу и трижды хлопнул в ладоши.

— Ай да Офра! — сказал он. — Браво. И все это ты сделала за один день? У меня просто нет слов… Скажи, пожалуйста, она сама заговорила о смерти мужа? Или ты ее спросила?

— Сама, разумеется, откуда я могла знать, — сердито ответила Офра, дескать, мог бы догадаться.

— Ну да, ну да… — пробормотал Натаниэль. — Действительно. Я же рассказывал обо всем этом без тебя, Маркину. И что, как она говорила об этом?

Офра повела плечами.

— Что значит — как? Нормально говорила. Спокойно. Даже равнодушно.

— Интересно, — сказал Розовски. — Выходит, не была для нее смерть мужа тем потрясением, от которого… — Он задумался. Офра терпеливо ждала, когда ей разрешат продолжить. Натаниэль выдвинул ящик стола, извлек сложенную вчетверо газету «Шаар» со статьей об изгнании диббука из вдовы Хаскин. Но теперь он не статью читал, а, перелистав уже приобретшие известную хрупкость страницы, углубился в изучение программы передач.

— Ну-ка проверим… — пробормотал он. — Девятнадцатое января, двадцать три тридцать. «Дом разбитых сердец». Аргентина, двадцать четвертая серия. Закончилась в четверть первого… Офра, ты этот сериал знаешь?

— Знаю, — ответила Офра настороженно. Поведение начальника начало ее беспокоить еще с давешнего появления в офисе и предложения выйти за него замуж, чтобы варить кофе. Сейчас она обеспокоилась еще больше: прервав доклад, шеф вдруг углубился в чтение телепрограммы полуторамесячной давности.

— По субботам он, разумеется, не демонстрируется?

— Разумеется, не демонстрируется, — Офра нахмурилась. — И по пятницам тоже. А в чем дело?

— Та-ак… — тут Натаниэль повел себя еще более странно. Он начал загибать пальцы, шепотом произнося дни недели и какие-то цифры.

На возникшего в этот момент в кабинете Маркина Офра цыкнула и приложила палец к губам. Теперь на впавшего в оцепенение Натаниэля смотрели уже четыре пары встревоженных глаз.

— Что это он? — шепотом спросил Маркин. Офра молча покрутила палец у виска.

— Девятнадцатая серия, — громко сказал Розовски, закончив свои сложные подсчеты. — Девятнадцатая серия демонстрировалась в тот день. Офра, девочка, — умильно взглянул он на секретаря, — ты же у нас большой знаток всей этой муры… то есть я хотел сказать, латиноамериканского киноискусства. Ты ведь смотрела «Дом разбитых сердец», правда?

— Не смотрела, а смотрю. — Офру ничуть не успокоил тот факт, что начальник говорит членораздельно.

— Вот! — обрадовался Натаниэль. — Вот ты нам и расскажешь, о чем говорилось в девятнадцатой серии. А мы с Сашей с удовольствием послушаем. Правда, Саша?

Маркин мысленно тут же согласился с диагнозом, выставленным Офрой, но, решив, что сумасшедшему лучше не перечить, утвердительно кивнул головой.

Офра считала точно так же и поэтому добросовестно попыталась вспомнить содержание не восемнадцатой и не двадцатой, а именно девятнадцатой серии. Причем не любого латиноамериканского сериала, а «Дома разбитых сердец». И конечно у нее ничего не получилось.

Натаниэль понял это.

— Ладно, — успокаивающе сказал он. — Ты посиди, повспоминай. А я пока съезжу кое-куда. По делам. — Он обошел письменный стол и остановился перед сидящим Маркиным. Тот с тяжелым вздохом вложил в руку начальника ключи от машины.

— Вы тут не бездельничайте, — строго заметил Розовски. — Ты, Офра, во-первых, постарайся вспомнить содержание девятнадцатой серии. Во-вторых, подготовь мне подробный отчет о своем визите к госпоже Юдит Хаскин. А ты, Алекс, просмотри наши дела последних двух месяцев, нет ли у нас неподчищенных хвостов.

Закрывая за собой дверь, он услышал, как Офра спросила у Маркина тревожным шепотом:

— А его можно пускать за руль в таком состоянии?

Всякий раз, посещая Кфар-Барух (а это неоднократно случалось и раньше), Натаниэль испытывал легкое чувство неловкости. Как уже говорилось, больше половины здешних обитателей составляли новые репатрианты из СНГ, среди которых хватало бывших клиентов его агентства. Так что многие здесь знали его в лицо и приветливо здоровались.

К слову, единственным периодом, когда сомнительная внешность Натаниэля принесла определенную пользу, был период создания частного сыскного бюро. Перебитый нос, шрам через всю щеку (конечно же, отметины, полученные в бескомпромиссных схватках с нарушителями закона) вкупе с кольтом, приобретенным, что греха таить, специально для восторженных взглядов будущих потенциальных заказчиков, вызывали у последних неодолимое желание воспользоваться услугами детектива («Подумайте, частный детектив! Как Шерлок Холмс!»), его аналитическим умом, молниеносной реакцией и тяжелыми кулаками.

Увы, именно третье из перечисленных качеств имело явное предпочтение в среде бывших граждан распавшегося Союза — контингенте, с которым собирался работать Розовски. Натаниэля регулярно — особенно вначале — приглашали разбираться с обидчиками. В какой-то момент у него начало складываться впечатление, что его воспринимают так, как когда-то в детстве его сверстники, сами не мастаки подраться, знакомого хулигана-переростка. Его приводили во двор, чтобы добиться уважения.

Натаниэль покорно разбирался с крикливыми соседями, ругался с хамоватыми домовладельцами и прочими. Пока, наконец, не решил, что с него хватит. Тогда же, в короткий начальный период он сделал вывод о том, что эмиграция — называйся она репатриацией на историческую родину, воссоединением с родными или еще как-то — по сути, ввергала вполне взрослых и сформировавшихся людей в состояние инфантилизма. Они становились ребячливыми, по-детски обидчивыми, к ним возвращались подростковые комплексы и младенческие страхи.

Собственно говоря, многие правонарушения и преступления, даже тяжкие и жестокие, с которыми Розовски имел дело в течение последних десяти лет. носили странный оттенок детскости.

И таким же детским было искреннее удивление просителей, когда они узнавали, что услуги частного детектива — платные. «Как же так? — читалось в их округлявшихся глазах. — Мы же к тебе за помощью, как к старшему товарищу, заступнику и герою, а ты — пятьсот шекелей, тысячу шекелей… Это нечестно!»