Даниэль Кельман – Светотень (страница 9)

— Фред! — повысил голос Кремер.

Они замолчали.

— Я хотел попрощаться, — сказал Кремер.

Циннеман посмотрел на него, наморщив лоб.

— Куно Кремер, — сказал Кремер. — Из гольф-клуба!

— Ах да, — сказал Циннеман, явно не узнавая.

— Из Австрии что-нибудь слышно? — спросил Кремер, не потому, что это его интересовало, а потому, что на этот вопрос всегда что-нибудь отвечали.

— Мало что.

Циннеман всем телом излучал нетерпение.

— Вы герр Пабст, не правда ли? — спросил Кремер. — Я ночами уснуть не мог после «Сокровища»[36]. Такая глубокая вещь. Немецкая сказка. Вы мастер.

— Благодарю, — сказал Пабст, как будто только в этот момент заметив Кремера. — Большое спасибо!

— Вы сумрачный гений! Истинный артист снов.

— Это дела былые, экспрессионизм. Я потом работал совсем иначе.

— Знаю. Я все ваши фильмы видел. А теперь вы здесь снимать будете?

— Пока неясно. Вот из Франции снова получил предложение. Может быть, туда вернусь. В эти времена ведь никто не знает, чего ждать…

— Пожалуй, — сказал Кремер. — Но если —

«Да что ж такое!» — воскликнул Циннеман. «Опять она болтает с гостями! А напитки кто подавать будет?» Он быстрым шагом направился к официантке на высоких каблуках, которая со смехом рассказывала что-то двум молодым людям. Ее поднос стоял на столике у входа в дом.

— Вы правда все мои фильмы знаете? — спросил Пабст. Он убрал руки в карманы и с симпатией смотрел на Кремера, выдыхая сигаретный дым.

— Не оставайтесь здесь! — сказал Кремер. — Вы же видите, как здесь все устроено. Чего вы можете добиться в Голливуде?

Пабст засмеялся. «А вы что предлагаете? Вернуться в рейх?»

— Вас бы приняли с распростертыми объятиями. Вы могли бы снимать, что захотите. Любое кино.

— Покуда оно пропагандирует нацизм.

— Да нет же! Это совершенно ложное представление.

— Господи, какая наивность. Вы вообще представляете себе, что происходит в Германии?

— Представляю. И повторю вам: с распростертыми объятиями.

Пабст набрал воздуха, но осекся. Вгляделся Кремеру в лицо. «Не уверен, что правильно вас понимаю».

Кремер достал платок, протер лысину. «Никак не привыкну к этой жаре. Снег на булыжной мостовой, вот что я хотел бы увидеть! Вы нет?»

— Я не могу вернуться. Не мог бы, даже если бы хотел.

— Вы нужны Германии. Наше правительство прагматичнее, чем люди склонны полагать. Вы великий художник. Вы не еврей. И вы уже имеете опыт… Вы простите, маэстро, но я напрямую скажу. Вы имеете опыт некоторых компромиссов.

— Что-что?

— «Скандал вокруг Евы»[37]. «Владычица Атлантиды». Разве эти фильмы вас достойны? Если вы вернетесь, вам на такие компромиссы больше идти не придется.

Пабст помолчал, потом спросил: «Это ваше личное мнение?»

— Это не только мое личное мнение.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Вокруг плескались голоса.

— Как вы посмели? — тихо спросил Пабст.

— Что посмел?

— Как вы посмели взять и прийти сюда?

— Я знакомый Фреда. Мы играем в гольф. Он меня пригласил.

— Вон отсюда, или я закричу! Я всех созову!

— И что вы всем скажете? Что я выразил надежду увидеть новый немецкий фильм вашего авторства?

— Вы сейчас по морде получите, мерзавец!

— Это излишне. Совершенно ни к чему, все ведь уже сказано. Я ухожу.

Кремер сглотнул, руки его тряслись, горло пересохло. Что, если этот человек действительно попытается его ударить? Но, слава богу, на это было непохоже. Кажется, Пабст взволновался еще больше, чем он сам. Кремер отвернулся и быстрым шагом направился прочь. Пабст еще что-то говорил ему вслед, но он не остановился. Сообщение было передано, задание выполнено.

Тут перед его лицом возникла пара ботинок. Он испуганно отшатнулся и налетел на женщину, расплескавшую бокал. Та выругалась, но так, как ругаются в Америке — тихо, с вымученной улыбкой на напряженном лице. Только извинившись, Кремер понял, что перед ним кто-то ходил на руках; но тут акробат уже сделал сальто, перевернулся на ноги и поклонился. Несколько человек зааплодировали. Кремер воспользовался моментом и незаметно вышел за ворота. Выдохнул с облегчением он только тогда, когда перестал слышать за спиной звуки вечеринки.

Акробат, воодушевленный аплодисментами, прошелся колесом. Люди отскакивали в сторону. Он приземлился на ноги, но интереса публики на два номера не хватило, на этот раз никто не хлопал.

— А это кто? — спросила Труда у Билли Уайлдера.

— Надо полагать, актер. Знает, что здесь есть шанс встретить продюсера.

— Так можно получить роль?

— Он, наверное, думает, что если это не поможет, то как минимум не повредит. Но он ошибается.

Лицо у юного актера было гладкое, волевое и удивительно глупое. Он встал на одну ногу, отставил другую в сторону под прямым углом, развел руки и вытянулся на цыпочки. Труда зевнула. Алкоголь делал свое дело, впервые за долгое время ей было легко и весело. Над ними в недостижимой высоте простирался сияющий, безоблачный калифорнийский небесный свод.

К ней подошел муж. «Ты не поверишь, что только что случилось».

Она прислонила голову к его груди. Подняла к нему лицо, и земля чуть качнулась.

— Что?

Он не ответил.

— Пойдем? — спросила она. Теплый воздух пах стриженой травой. Ей вдруг захотелось остаться с ним наедине.

— Да, — сказал он, — пойдем.

Но сам не двинулся с места.

Пандора

— Давно ждешь?

— Пять минут.

— Неправда, мистер Пабст. Я тебя знаю. Ты всегда приходишь вовремя, кроме как на встречи со мной — на них ты приходишь заранее. А раз я опоздала на час, а ты явился как минимум на десять минут раньше времени, то ты торчишь в этом дайнере уже минут семьдесят. Это математика.

— Может быть, и так, — тихо сказал он. Она здесь, произнес голос у него в голове, она пришла, она рядом, вот она сидит, прямо здесь, за этим столом, на скамейке, напротив меня.

— Бедный мистер Пабст. Нелегко тебе.

— А тебе легко?

— Как посмотреть. Все со мной милы, все хотят со мной переспать, роли мне никто не предлагает.