Даниэль Кельман – Светотень (страница 62)

— Я был на телевидении. Что, часто кого-нибудь из пансионата приглашают на телевидение? А вы меня плохо побрили!

— Вы были на телевидении, герр Вильцек?

— Вы же знаете!

Он равнодушно смотрит на меня, его это не интересует. Его вообще ничто не интересует, поэтому ничто не может его удивить.

— За мной машина приезжала! У вас что, склероз?

Он пожимает плечами и повторяет: «Машина». То ли переспрашивает, то ли подтверждает, то ли вообще ничего не имеет в виду. «Принести вам пирог в комнату?»

Мне совсем не до еды, но, с другой стороны, я хорошо себя знаю — пирога мне хочется почти всегда, и поэтому я отвечаю: «Ну принесите».

— А что это за рюкзак?

Вечно он отвлекается от главного.

— Вы меня плохо побрили!

— Простите, герр Вильцек. Больше не повторится. Убрать рюкзак в шкаф? Чтобы вы могли снова закрыть дверь?

И он подходит к шкафу и принимается за рюкзак, толкает и тянет и охает и говорит: «Господи, герр Вильцек, да что у вас там?»

И так как я сам в этот момент не вполне помню, что у меня там, я отвечаю: «Не ваше дело!»

В конце концов ему удается справиться с рюкзаком и закрыть шкаф. «Может быть, забрать его? Вам же мешает. Такой тяжеленный. Он ведь вам наверняка уже не нужен».

— Можете себе представить, что я его когда-то поднимал?

— Правда, герр Вильцек? Да вы были просто силач! Это когда же?

Я бы сказал, но не помню. Я его таскал, этот мешок, точно таскал. И весил он под центнер. Но я был молод.

— Слушайте, — говорю я. — Когда фрау Кранингер умерла, все в мусор пошло, у нее ведь тоже родных не было.

— Ну что вы, герр Вильцек.

Ему неприятно. Умерших в «Тихом вечере» не упоминают, а уж особенно тех, чье имущество после смерти увозят на тачке, потому что никому оно не нужно.

— Я просто хочу сказать. У меня тоже родных нет. Жена была, но она… Ну нет!

— Чего бы вы хотели, герр Вильцек?

— В каком смысле?

— Отправить ваши вещи кому-нибудь? Ну, когда… если вы… чего бы вы хотели?

— Если я что?

— Если…

Он беспомощно пожимает плечами. Что ему от меня нужно?

— Оставьте меня. Я еще не спал после обеда.

— Так пирог не приносить?

— Нет, пирог принесите.

Он выходит. Я оглядываюсь. Шкаф плотно закрыт. Вроде бы я его только что открывал, вроде бы там что-то было?

Я сажусь. Дождь барабанит в окно. Спина болит. До чего же я устал. И жарко. Кажется, у меня температура. Утомительный был день.

Стучат.

— Не сейчас!

За дверью голос Зденека, что-то о пироге. Что ему опять понадобилось?

— Не сейчас! — снова кричу я.

Он еще что-то говорит, но я не обращаю внимания, и он уходит. Устал я. Тепло разливается по лицу, и это приятно, как в детстве, когда я болел. Врач приходил. «Что, Францль, болеем?», — так всегда говорил доктор Земанн. Прохладная ладонь на лбу. А я думал: сам-то доктор Земанн не болеет, почему он говорит «мы»? Болею ведь только я.

Благодарности

Автор благодарит Торстена Аренда, Айяда Ахтара, Томаса Деманда, Александра Феста, Джонатана Францена, Михаэля Маара, Ханса Рюбезаме, Рене Шлотта, Фолькера Шлёндорфа, Михаэля Тётеберга, Зэди Смит и Кристофа Вальтца.

Спасибо за помощь Федеральному архиву Германии, а также киноархивам Австрии и Германии.

Фильм Г. В. Пабста «Дело Моландера» снимался в Праге в последние месяцы войны, но материал был утерян. Об обстоятельствах съемок ничего не известно.

Послесловие переводчицы

(Александра Берлина)

Когда в конце 2023 года Даниэль Кельман спросил, не хочу ли я после «Тилля» перевести на русский и его новый роман, Lichtspiel, отказываться было очень обидно. Но что делать? С начала войны я не работала с Россией; странно было бы делать исключение именно для романа, задающегося вопросом «Может ли творец жить в башне из слоновой кости?»

Я ожидала, что Кельман вежливо выразит сожаление и предоставит выбор переводчика своему привычному российскому издателю, но случилось иначе. Обсудив плюсы (Lichtspiel — антифашистский роман) и минусы (платящиеся в России налоги могут пойти на нужды войны и пропаганды), он решил не подписывать договор. И тут я вспомнила о Fresh Verlag. «Раз уж так, — спросила я, — не хотите ли вы случайно передать роман маленькому, созданному на голом энтузиазме русскоязычному издательству в Германии?» «Хочу!» — сказал Даниэль Кельман. «А не хотите ли вы издать перевод романа блестящего немецко-австрийского писателя?» — спросила я у основательницы Fresh Verlag. «Хочу!», — сказала Любовь Мачина.

Решение оказалось правильным даже чисто практически. В марте 2024-го Кельман получил престижную премию Ludwig-Börne-Preis, но еще больше был польщен другим знаком отличия: его роман «Ф» (F) попал в одну компанию с произведениями Платона, Оскара Уайльда и Вирджинии Вульф — в список книг, которые в России убрали с полок из-за «ЛГБТ-пропаганды». Вряд ли одного взгляда Руперта Вустера на смазливого капельдинера хватило бы, чтобы перевод Lichtspiel постигла та же участь, но машина издательской (само)цензуры становится все менее предсказуема… Кстати, именно издательство АСТ, в котором роман изначально должен был выйти, впоследствии выпустило биографию Пазолини, зачернив все упоминания гомосексуальности — примерно пятую часть книги. Хочется думать, что это был жест протеста.

То, что издательство Fresh и мой перевод созданы друг для друга, стало понятно уже при предварительном обсуждении названия. Lichtspiel — старое немецкое обозначение кинематографа, дословно «игра света». Я собиралась предложить вариант «синема», а лучше — «светотень». Тут мне как раз написала издательница: «Может быть, „синема“? А лучше — „светотень“?» Вместе с автором мы сошлись на этом варианте.

Переводить Кельмана — это чистое наслаждение. А вот читать Кельмана в переводе — процесс, требующий доверия. Когда взгляд спотыкается обо что-нибудь вроде «первые вещи первыми» или странные знаки препинания, нетрудно подумать, что идиоматика или пунктуация съехали куда-то не туда в процессе перевода. На самом деле Кельман, как его герой, склонен к экспериментам. Например, когда Пабст говорит с американскими продюсерами, мы слышим подстрочник недопонятых им английских выражений. Ну а фирменная кельмановская неоформленная прямая речь — любимая тема немецкого литературоведения: обходясь без кавычек, он передает диалоги будто через уши или воспоминания других персонажей…

Литературный перевод — это постоянное принятие решений, которые влекут за собой другие и третьи, а эти третьи так и норовят снова повлиять на первые. Срез переводческого процесса можно показать, даже не касаясь исторических реалий, кинематографических аспектов (не зря Кельман — сын режиссера) и зеркальных параллелей. Достаточно взглянуть на фигуру хаусмайстера.

Называется он в переводе именно так благодаря увлекательной дискуссии с друзьями и знакомыми. Подбор правильного слова оказался чарующим процессом не только для коллег: множество аргументов было приведено и в пользу дворника («передает контраст между формальным и фактическим положением дел»), и в пользу управдома / домоуправа / управляющего («действительно управляет домом»); обсуждались и смотритель, и мажордом, и кастелян. Но все эти термины были или слишком советскими, или слишком элегантными, и ни один из них не описывал в точности обязанности (и права!) человека, именуемого Hausmeister. Как высказался один из участников беседы, «передать весь религиозный ужас фигуры Hausmeister на другом языке невозможно: для этого надо, например, поучиться в немецкой школе». Когда ближе к финалу книги этот инфернальный персонаж произносит: «Я — хаусмайстер», читается это как «хозяин дома».

Пока мы говорили о хаусмайстерах, в голове у меня вертелась фраза Der Tod ist ein Meister aus Deutschland из «Фуги смерти» Целана (возможный буквальный перевод: «смерть — мастер из Германии»; в поэтическом переложении Ольги Седаковой «cмерть — это немецкий учитель»). Учитывая, как воплощает банальность зла Йержабек, роман Кельмана мог бы называться Der Tod ist ein Hausmeister aus Deutschland — вернее, из Остмарка…

Итак, с профессией разобрались. С фамилией было проще — автор сказал, что Jerzabek произносится как «Йержабек». Иногда перевод внезапно вручает тебе подарок: ржавчина и жабы сами собой завелись в фамилии самого подходящего для этого персонажа… Следующей задачей была специфическая речь Йержабеков: изъясняются они на крайне малопонятном (и, из перспективы интеллектуала, малоэстетичном) деревенском диалекте. Как передать по-русски иронию того, что главный патриот говорит на пародийно искаженном немецком? Кельман и сам переводит звуки, издаваемые Йержабеками: записывает сперва фонетику, потом значение. И вот я хожу по квартире, повторяя «гноуифроу», чтобы повторить транслитерацию кириллицей.

Речь Йержабека заставляет задаваться тяжелыми вопросами. Например, переводить Jude как «еврей» или более грубо? Как ни странно, именно в немецком языке специального оскорбительного корня нет. (Впрочем, может быть, и не странно: нацисты заставили нейтральное Jude звучать как крайнюю степень оскорбления.) А еще очень важно было передать смесь издевательской обходительности и смертельной угрозы, исходящую от хаусмайстера: «Он сам и его супруга, продолжил Йержабек, до того рады, что милостивые господа вернулись, уж до того рады, пусть они будут покойны, что здесь им будет замечательно, как у Христа за пазухой…»