Даниэль Брэйн – Не в этой жизни (страница 2)

С кем-то, кто до ответственности еще не дорос, несмотря на, бывало что, и седины.

Очередной звонок прервал воспоминания, как я решилась на ЭКО, будучи одинокой женщиной.

— Ирина, вы не понимаете, с кем говорите, — продолжил мужчина, словно не было паузы. — Я…

— Да мне, знаете ли, плевать, — рявкнула я. — У вас есть претензии к клинике — предъявляйте, а меня оставьте в покое. Больше я трубку брать не буду и разговаривать с вами не буду тоже.

Я не могу внести его неизвестный номер в черный список, но я могу перевести телефон в режим «не беспокоить», и если этот нахал не дозвонится, быть может, неосторожно напишет сообщение. Я с чистой совестью его заблокирую, и вот тогда пусть хоть днюет и ночует в попытках донести до меня свою мысль.

Я храбрилась, но меня до сих пор трясло от сказанных им слов — «моего ребенка». Я вышла из комнаты, прошла по коридору, застыла у открытой двери кабинета хозяйки и дождалась, пока она подняла от ноутбука голову.

— Вы правы, Эльвира, простите, да, у меня не все хорошо, — покаялась я. — Можно я… спрошу у вас профессиональное? Я понимаю, что это стоит денег…

Эльвира сняла очки, подумала, кивнула.

— Если смогу, отвечу. Не думайте, что хозяйственник разбирается в ценных бумагах или продаже дачных домов.

— Не домов… Мне звонил человек, у которого есть претензия к клинике, где я… где я делала ЭКО. От донора, я знаю, что это важно, мне объясняли. И вот теперь он говорит, что у него к этой клинике какие-то претензии, а я должна пойти и сделать тест ДНК дочери.

Он сказал не так — «мне нужно, чтобы», но какая, к черту, разница.

Эльвира покачала головой, усмехнулась.

— Никому вы ничего не должны. Максимум — повторяю, максимум! Исключительный случай! — суд вас обяжет сделать анализ ДНК. Какой это должен быть случай? — она на секунду задумалась. — Ну, если вы будете участником процесса хотя бы как третье лицо. Даже статус свидетеля… сомневаюсь. Да, или будет возбуждено уголовное дело и… не надо так бледнеть, боже мой, что я такого сказала? Если будет возбуждено уголовное дело и вы будете признаны потерпевшей. Уголовное дело возбуждено?

Я помотала головой. Я же не знаю.

— Тогда идите работайте. И да, — окликнула она меня, когда я уже была на пороге комнаты, где убиралась, — если будет нужно, обращайтесь.

— Я вас не потяну, Эльвира, но спасибо… — выдохнула я и тихо закрыла дверь.

Она права. Мне надо работать. Закончить уборку этой комнаты, а потом ехать к другой клиентке, у которой престарелая мать, и пока сиделка будет выгуливать старушку, убраться там. Там все проще и легче — по старинке.

Я достала телефон — никто не звонил, и даже уведомления нет. Стараясь не разреветься, открыла фотографию дочери. Ей четыре, и она мое счастье, неподдельное, настоящее. Хотя бы что-то я сделала правильно — родила дочь, и никто, просто никто, никогда не заявит на нее свои права.

У нее нет отца. Он не имеет никаких прав и никаких обязанностей, а…

Может быть, это была истерика, ну конечно, а как еще реагировать, если я вспомнила, кто такие доноры. Нет, им спасибо, они помогают многим, спасибо искренне, но властный донор биоматериала такого плана еще смешнее, чем властный таксист.

— Вообще я несколько лет очень успешно играю на бирже, но для души прихожу в эту клинику…

Жизнь временами такая срань.

Глава вторая

— Все, хватит. Я больше никому не буду звонить.

Я с такой силой шлепнул на колени несчастный телефон, будто он в чем-то передо мной провинился, и Лиза, хмыкнув, постучала пальцем по мгновенно ожившему планшету.

— Здесь пятнадцать женщин, Андрей. Это была твоя идея. И да, это мерзко, — кивнула она, как всегда угадывая мои мысли, и я без слов с ней согласился. Мерзко, но непонятно, что мерзотней — врываться в чужую жизнь или реакция тех женщин, которым я позвонил до Скворцовой.

Лиза сказала, что не позволит мне вмешиваться в жизнь семей, как бы мне ни хотелось узнать всю, черт ее побери, правду об этой конченой клинике. Но даже матери-одиночки, услышав мое имя, были готовы бежать хоть на край света, чтобы оказаться причастными ко мне.

Я нарушал закон, и Лизу, конечно, это злило. Но мы с ней знали друг друга с первого класса, я никому не доверял больше чем ей, моему директору по правовым вопросам, и она не смогла мне отказать, когда случилась… эта задница.

В таком дерьме я еще не бывал.

— Мне надо было сдать материал Адаму, — сквозь зубы выдавил я. Лиза захохотала, я поправился, благодарный ей за эту эмоцию: — Что ты ржешь, в Израиле полно клиник ЭКО. Я все равно оперировался там.

— Вообразила себе физиономию Шварца, — все еще фыркая, пояснила Лиза. — Вот он я, принес тебе на сохранение самое дорогое… Нет, Андрей, то, что ты сдал материал до операции, правильно с точки зрения медицины, и нет смысла себя за это поедом есть, — став серьезной, добавила она, подошла ко мне ближе и села напротив в кресло. — Все врачи, и наши, и в Израиле, говорили, что это оптимальное решение. Да, может быть, в клинике Адама — или куда бы ты там отвез свои пробирки — не случилось бы этой срани. Но давай так: ты не должен себя обвинять в чужих косяках.

Я сквозь зубы вздохнул, посмотрел рассеянно на телефон, и Лиза словно что-то поняла, наклонилась и забрала его у меня.

— Я не понимаю, почему я должен звонить лично, сам.

Тишина начала потрескивать. Я не первый раз задавал Лизе этот вопрос и надеялся, что хотя бы сейчас она не уйдет от ответа. Что-то было с этим не так с самого начала — и когда я через третьи руки узнал, что проклятая клиника умудрилась перепутать донорский материал. Что они использовали как донорский материал то, что просто было передано им на хранение.