Даниэль Брэйн – Добрая мачеха (страница 3)

– Песий потрох! Гляди, Фока, он уже нажрамшись! – и здоровенный, по-праздничному одетый бородатый мужик широким шагом прошел к Антипу и рывком поднял того на ноги.

Антип шатался, высоченный мужик его обнюхивал с подозрением. Такую тушу мне не одолеть несмотря на все, чему меня когда-то учили, подумала я и начала отступать, пока меня не заметили. С улицы тянуло прелой гнилью, последний из вошедших мужчин закрыл дверь. Я оказалась в ловушке, одна против целой банды: старуха, Антип и четверо крепких мужиков.

– А! Мамка! – повернувшись ко мне, гаркнул нарядный здоровяк, выпустил Антипа, и тот повалился на пол мешком с дерьмом. – Где невеста? Припрятала? А ну тащи ее сюда!

Я набрала в рот воды и молчала. Со мной ведь ничего не случится, так? Никто не может пострадать в собственном сне. В крайнем случае я проснусь.

– А у Марьяшки поспрашивай, поспрашивай, батюшка Федор Кузьмич! – мерзенько захихикала старуха, по-черепашьи втягивая шею в плечи. – Белены наша матушка накушалась, девку спровадила, говорит – свадьбе не бывать.

Так, предположим, я не говорила, но суть старуха уловила верно. Я, сжимая клюку, осматривала вломившихся в дом мужиков. С двумя, включая Федора, даже не стоит пытаться справиться, третий толстяк и выглядит неповоротливым, четвертый безусый мальчишка.

Мне остаются только переговоры.

– Не бывать, батюшка Федор Кузьмич, – с достоинством кивнула я и еле удержалась, чтобы не вытянуть старуху палкой по башке за неумеренно длинный язык. – Коли невеста против, неволить ее да силой принуждать не могу.

– Гляди-ка, как заговорила! – прогундосил самый толстый мужик, остальные согласно закряхтели. – И впрямь откушала белены. Марьяшка, не дури, веди девку. Люди собрались. Чай, Федор Кузьмич, батюшка-благодетель, в законные жены Акулину берет. В шелках ходить будет, сальцо кушать, а то у вас суп из тараканов, и тот по светлым дням.

– Нет.

В собственном сне, пусть кошмарном, у меня все еще достаточно власти.

– Я тебе… – хрипло, будто его душили, заорал Антип, силясь встать на ноги. – Я тебе, курья башка, нутренности отшибу, седмицу ходить не сможешь! Веди Акульку! Веди, а не то…

Он с трудом поднялся, схватился за спинку стула, под его весом затрещавшего. На меня Антип смотрел с такой ненавистью, что я поняла – да, он меня изобьет до смерти, как только эти четверо уберутся. Я буду сопротивляться, может, мне повезет от него удрать, но тогда три девочки останутся с ним один на один. Старуха им не защита, даже наоборот.

– А не приведешь… – Антип повернулся к мужикам, и на лоснящейся харе была намалевана сальная сытость, – не приведет Акульку, так саму Марьяшку берите.

В наступившей тишине я слышала гаденькое хихиканье старухи, похожее на скрип несмазанных ворот, и размеренное тиканье ходиков. Руки и ноги сковал озноб, я на мгновение прикрыла глаза и решила, что наркоз уже ослабевает и вот-вот я приду в себя.

– Ты, Антип, – неуверенно дернулся толстый мужик, – гляди, тоже тронутый? Марьяшка же мужняя. Куда ее в жены?

– А и не в жены, – выдохнул Антип, переводя осатанелый взгляд с меня на незваных гостей. – Глядишь, посмирнее станет. А нет, так выкиньте ее в подворотне, одно от нее ни приплода, ни проку нет.

Толстый мужик побледнел, парнишка в ужасе разинул рот, третий мужик, державшийся в стороне, вышел вперед, и я с тоской убедилась, что он еще здоровее Федора.

Попробовать убежать? Допустим, у меня получится. А Акулина, что будет с ней?

Великан отодвинул Федора, навис над Антипом, секунду подумал и так шарахнул кулачищем по столу, что дерево затрещало.

– Подлый ты потрох! – удивился он, легко, как кутенка, приподнимая Антипа за шиворот. – Это что же, жену родную на потеху отдать готов? Это ты нас, почтенных купцов, за душегубов да за сквернавцев держишь? Это ты, волчий огрызок, девку за брата моего родного против ейного согласия отдавал? А? Марьяна, повтори как на духу – против?

Антип дергаться не пытался, болтался в хватке гиганта покорно, словно вся жизнь его стояла сейчас на кону, но может, он недалек был от истины. Я облизала пересохшие губы, не веря, что купчина не только не поволок меня на поругание и не велел притащить девчонку, но и нешуточно из-за обмана рассвирепел. Это было, конечно, почти что чудо.

– Против, батюшка, – со смиренным достоинством подтвердила я. Дышать получалось плохо, я все еще не верила в благополучный исход. – Акулина плакала, идти не хотела, милости у меня просила – «матушка, не губи».

Матушка… неужели эта красавица, которой уже лет девятнадцать-двадцать, моя дочь?

– А чего «не губи»? – с досадой хмыкнул Федор, посматривая на брата, который продолжал держать Антипа на весу, а я гадала – надолго ли их обоих хватит, Антип уже начинал синеть. – Ясно, девке-то я не люб… Но чтобы неволить – такое, – он состроил благостное лицо и вытянул указательный палец вверх, – Сущая Матерь не благословит. Чего, чего ты там, Антип, бормочешь?

Брат Федора брезгливо стряхнул Антипа с руки, и тот, ощипываясь, как курица, мгновенно залебезил:

– Сказала бы Акулька, что согласна, Фока! Куда бы она, дурная, делась? Да я ее приве…

– А не спеши, – пробасил Фока Кузьмич и толкнул Антипа в плечо, тот екнул, но устоял. – Не спеши, задница свиная. Уговор какой был? Федор на Акулине женится, я тебе долг по-родственному прощаю. Так было дело? – он уставился на Антипа, тот согласно затряс головой. – А как девка доброй волей замуж идти не желает, так, значит, тому и не бывать. Иди-ка, обсудим с тобой дела, обговорим, иди, иди, разговор у нас будет долгий…

Он развернул Антипа в сторону двери, за которой очнулась от беспамятства я, но затолкал его в комнату по соседству. За ним прошел и Федор, молодой парень и третий мужик остались. Дверь закрылась, и наступила тишина.

Я поискала, где тикает чертова бомба с часовым механизмом, наивно надеясь, что через это занудное «тик-так» прорвется долгожданный писк медицинского оборудования. Но как я ни напрягала слух, моля кого-то там, наверху, что насмотрелась достаточно и пора мне прийти в себя, – я видела грязную, неухоженную комнату с высокими облупившимся потолками, выцветшие от времени стены, пыльную паутину по углам и свежую трещину на старом, рассохшемся деревянном столе. Пахло кислым, перебивая все прочие запахи, и немного – печью.

Да, здесь топили печь. Закрыть глаза и на секунду представить, что мне снова двенадцать лет и я сижу за столом в своем доме, учу уроки, и все еще хорошо.

– Марьяшка стол накрыла, – миролюбиво проскрипела старуха, указывая на дверь столовой. – Подите, откушайте, чем богаты, уж не побрезгуйте. У купчихи Рогозиной на ее вон, – старуха ткнула в меня пальцем, – цацки последние теленка взяла. Не пропадать же теперь. Щец наварили, капустки кислой.

Купцы переглянулись, но спорить не стали, очевидно, догадываясь, что Федор с Фокой Антипа скоро не выпустят, и ушли. Я посмотрела на старуху, вышла из-за кресла, сунула ей в руки клюку и собралась наконец уйти.

– Девке, значит, своей судьбы не захотела, – в пустоту проговорила старуха, и я с изумлением уловила в ее голосе нотки одобрения. – Ишь, как цесарка на коршуна кинулась, девку-то оберегая. А она же и не родная тебе, Марьяшка. Неужто саму себя не жаль?

Я обернулась. Старуха сидела ко мне спиной, я только макушку ее в чепце видела из-за спинки кресла и подходить для беседы не стала.

– Сживет тебя Антипка со свету, – убежденно продолжала пророчить старуха. – Сегодня же ночью и сживет. А спробуешь убежать – Акульке не жить. За расстроенную свадьбу сдаст ее Антипка в веселый дом, и поминай как звали. И пикнуть не сможешь, Марьяшка, супротив.

Да, старая ты калоша, ты права. Но лишь отчасти. И, несмотря на никуда не пропавшее желание приласкать старуху чем-то тяжелым, я потянула на себя неожиданно тугую дверь.

Из зала, где на последние деньги накрыла Марьяша свадебный стол, донесся глухой изматывающий кашель, там, где два брата расписывали Антипа под хохлому, было тихо. Он покладист, Антип, если применить к нему правильную мотивацию, а насколько покладистой окажусь я?

Фока и Федор испортят Антипу настроение окончательно, хотя он и без того до крайности взбешен, и я испытаю на себе, что значит быть мужней женой. Каково это, когда тебя бьют до полусмерти, а издать хоть звук значит подписать себе приговор и быть избитой уже до погоста?

Поднимается ли Антип по этой лестнице, такой ненадежной и шаткой, что даже мне не по себе? Что за пятно на облезлых обоях, так похожее на кровь, и вот еще застарелые пятна…

На втором этаже было так холодно, что я списала все если не на нервы, то на наркоз. Меня колотило, но я приказала себе остановиться, осмотреться и выяснить, что сквозит из щели шириной сантиметра три. Я присела, подобрав юбку, выглянула через прореху на улицу и увидела серую осень, палую, уже подгнившую листву и деревья, ловящие голыми ветками низкие тучи.

С первого этажа долетел неразборчивый вскрик, и я не поняла, кто орет – Федор, Фока или Антип, потому что обманутые кредиторы перестали с ним церемониться. Я, быстро поднявшись на оставшийся пролет, среди десятка дверей вычислила ту, за которой могли скрыться девочки.

Когда-то в двери был замок, но его безжалостно выломали, вероятно, топором. Я постучала, вместо шагов различила всхлипывание, постучала еще раз.