Даниэль Брэйн – Добрая мачеха (страница 2)

Родными мне были отец, тетя и ее семья, хотела сказать я, но промолчала. Мой муж, курсант летного училища, а позже основатель авиакомпании. Мой сын, теперь и его жена. Ее семья мне станет родной, возможно, но не та, кто визжал и швырялся в меня тетрадками, пока мачеха орала – нахлебница, белоручка, убирайся. И десять лет – не возраст, который оправдывает безумие.

– Я денег тебе не дам, но выкуплю все как есть, со всеми долгами. Цена – триста тысяч, расходы на оформление пополам. Я сделаю здесь дом отдыха для сотрудников МЧС в память об отце. Взгляни, у них сегодня будет много работы.

Я повернулась к окну, и меня ослепила вспышка. Грохнуло прямо над головой, дом подпрыгнул, беззвучно лопнуло стекло, и я сквозь белые всполохи рассмотрела, как высокое старое дерево трескается и изнутри наливается желто-алым. Ветер и щепки влетели в разбитое окно, я еле успела зажмуриться.

Остро пахло озоном и горелой древесиной, я наткнулась на что-то, не понимая, куда бежать. Сестра визжала, я шагнула назад. Убитое дерево разгоралось, кренилось, пламя становилось все крепче.

– Немедленно выводи людей! – заорала я, отшвыривая с дороги стул. – Сколько гостей в отеле? Сколько! Людей! В отеле!

Кто-то подполз ко мне, вцепился в ноги – кому же это еще быть! – и я дернула сестру за плечо вверх и отвесила ей оплеуху.

– Десять… девять… не знаю, сколько их там!

– Персонал?

Марина вырвалась и как была на коленях поковыляла к двери. Я бросилась за ней, успев увидеть, как дерево падает прямо на нас.

Чертов сайдинг, а под ним – дрянная фанера.

Я схватила телефон и нажала тревожную кнопку.

– Пожар на Приморской, двадцать три! – завопила я, услышав голос диспетчера. – Гостевой дом, есть люди, больше десяти человек!

– Принято, – диспетчер была воплощение хладнокровия. – Ждите.

Мне некогда было ждать. Крыша горела, дом шатался, и я молилась, чтобы мне это только казалось. Со второго этажа бежал знакомый мужчина с двумя девочками на руках, а его жена на середине лестницы завизжала и кинулась обратно.

– Куда! Бегите на улицу! Бегите! Идиот, быстро! – крикнула я мужчине, и он послушался. Сестра голосила где-то на ресепшн, меня чуть не сбила полуголая озлобленная женщина лет пятидесяти с телефоном и документами в руках, и я, подбегая к лестнице, поставила «лайк» всему, что успела от нее услышать о бизнесе моей сестры.

Я дергала двери, которые мне попадались, часть была уже распахнута, и постояльцы неслись к лестнице, матеря гостевой дом. Мужчина тащил на руках бессознательную старушку и клялся оторвать Марине голову – я и ему поставила плюс. Эта дура даже не озаботилась наличием громоотвода, я еще подержу ее, мужик, чтобы она не сопротивлялась.

Женщина в панике кидала вещи из шкафов в чемоданы.

– Отель уже горит! Брось барахло!

– Иди ты знаешь куда? – вызверилась она, не отвлекаясь от тряпок ни на секунду. – Я это все заработала, в отличие от тебя!

– Детей сиротами хочешь оставить?

Я оторвала ее от чемодана и оглохла от верещания. Женщина была моложе меня и сильная, но для меня годы в спортзале не прошли зря, и я с трудом, но доволокла ее до двери.

– Пошла!

Я вытолкнула ее в коридор, и мир стал испепеляющим, будто дракон пыхнул на меня напалмом. Я вывалилась в затянутый едким пластиковым дымом коридор, и уже не было времени выяснять, остался ли кто в гостинице.

Я совсем как мой отец, мелькнула у меня мысль. Он мог бы мной гордиться.

Раскаленный воздух обжигал легкие, дышать было нельзя, не дышать – невозможно, и все-таки я доползла до лестницы, но как летела с нее, уже не помнила. Просто в один момент истертое дерево исчезло из-под руки, меня швырнуло на что-то жесткое, что-то хрустнуло, но боли не было, лишь удушливая темнота. Глаза резало, словно я рыдала всю ночь напролет, а пекло пропало, и запах сменился на теплый, древесный, как от натопленной печи, и навязчиво кислый.

Я, зажмурившись, полежала какое-то время, надеясь, что все обошлось. Лестница не такая высокая, думала я, осторожно двигая руками, ногами, бережно поворачивая голову. Грудь давило, сильно саднило в виске, но это была единственная боль, которую я ощущала. Мне нужно встать и выбираться, пока старый дом не погреб меня под обломками. Я все еще слышала визги, крики и плач как сквозь вату.

– Батюшка! Батюшка, пощадите! Батюшка, не надо, я не хочу! Пожалуйста, нет!

Голос был молодой и затравленный, и я, пребывая между жизнью и смертью, подумала – не закрыли же кого-то специально в горящем доме? Но к мольбам примешивался неразборчивый мужской бас, крики, похожие на карканье, и я открыла глаза.

– Матушка! Помогите мне! Пожалуйста, нет, я не хочу!

Голова кружилась, перед глазами складывались в линялый пазл выцветшая стена, стол со стряпней, стоящие в ряд венские стулья с потертой обивкой, все это мешалось с белыми вспышками – молния, это была молния, а после – пожар. Крики девушки превратились в истерические рыдания, громыхала мебель, и я наконец попробовала встать.

Капля крови шмякнулась с разбитого лица на кружевные рукава. Я опустила взгляд ниже, увидела пышную юбку, ободранный сизый ковер, некогда роскошный паркет. До двустворчатой двери, откуда неслись душераздирающие крики, мне нужно было пройти всего ничего, но тело, как не мое, не подчинялось.

Это галлюцинации. Я уже в реанимации. Все хорошо. Мертвые галлюцинаций не видят. В палате интенсивной терапии я могу делать все, что хочу, при условии, что смирно лежу на своей кровати, подумала я, поэтому распахнула дверь.

Грузный мужчина лет пятидесяти, но в целом я не могла определить, сколько ему лет, повернулся ко мне и выпустил из рук рыдающую добычу. Юная девушка в белом платье тут же вцепилась в ножку стола, но поняла, что никто ее больше не держит, и забилась под стол, потеряв старенькую туфлю. К стене жались две перепуганные, заплаканные девочки помладше, и тощая, как жердь, старуха в побитом молью чепце, опираясь на клюку, смотрела на меня колючими темными глазами.

Мужчина тяжело задышал и шагнул ко мне. Со старухой он был одно лицо.

– Ах ты дрянь, – проревел он, с угрозой поднимая руку, – платье заляпала! Настойку нашла? Настойку нашла, спрашиваю, паршивка? Или тебе сызнова морду разукрасить?

Он замахнулся на меня и в момент сложился, как старый сундук захлопнул крышку. Завыть он не смог и корчился, пуча глаза и задыхаясь от боли. Я переступила через упавший с его головы картуз и подошла к девушке в белом платье.

– Матушка, – прошептала она одними губами, глядя на меня из-под стола. – Не губите, матушка. Не велите мне замуж идти!

– Акулька! Рот свой закрой! – опомнилась старуха, замахнулась клюкой и не швырнула ее в нас лишь потому, что не устояла бы на ногах. – Тебя, ледащую, осчастливили! Марьяшка, вон пошла, ишь осмелела, мозгля пустотелая!

– Убью!.. – очнулся мужик, и я быстро оглянулась. Дар речи к нему вернулся, но удар у меня поставлен великолепно, запас по времени есть.

– Быстро в комнату к себе, – приказала я невесте. – Девочек забери и запритесь там. Ну! Живо!

Разбираться, кто кому матушка, я буду после.

– Убью, Марьяшка! – взвыл мужик, и невеста испуганно завизжала, но выбралась из-под стола, вскочила, увернулась от старухи, опять замахнувшейся клюкой, и белым облачком пропала в дверном проеме. За ней кинулись младшие девочки, я мгновенно сориентировалась и, пока мужик, шатаясь, выпрямлялся, отпихнула старуху в кресло и вырвала у нее клюку.

Кнут эффективней пряника, если нужно себя защитить, отстраненно думала я, глядя, как мужик ковыляет ко мне на широко расставленных ногах и орет дичь. Может быть, его никто никогда не бил в пах ударом голени, но он уже прикинул, что палка в моей руке ему не сулит ничего хорошего, и решил принять меры заранее. Я спокойно подождала, пока он протянет пятерню, чтобы выхватить из моего сознательно неумелого замаха клюку, и расстояние между нами станет достаточным для удара пальцами в шейную ямку.

Мужик схватился за горло и захрипел, я с силой толкнула его в грудь и, уже не смотря, как он рухнул, повернулась к старухе.

– Марьяшка! – прошипела она сквозь зубы, полосуя меня слепой яростью. – Гадина! Со свету сживу!

– Ну вот, первый урок усвоен, – удовлетворенно кивнула я. – А палка побудет у меня.

Пока не выйду из комы, она мне понадобится. Я, подивившись собственной удали, но не слишком – во сне мы все молодцы! – хотела уйти за девочками, но кто-то заколотил во входную дверь.

– Антипка! – завопили на улице несколько голосов, и дверь вместе с домом содрогнулись от мощных ударов. Видимо, били со злости и ногой. – Открывай, лисий сын! Отворяй, не то худо будет!

Глава вторая

Лицо старухи окаменело, из чего я заключила: кто бы снаружи ни орал, ничего хорошего их визит не предвещает. От ударов дрожал дом, и над столом, за ножку которого только что как за соломинку хваталась несчастная девчонка, раскачивалась пыльная, лишенная половины хрустальных цацек люстра.

– Антипка, смерд! Отворяй!

Я перехватила клюку, хотя старухе она была, несомненно, нужнее, и, напоследок бросив взгляд на хрипящего мужика, направилась за девочками. Поверженный Антип сипел угрозы в мой адрес, я бодро улыбалась сама себе. Еще один сильный удар, и входная дверь оглушительно грохнула о стену.

Сбежать я не успела, но выгодно оказалась за креслом старухи.