Дана Стар – В разводе. Единственная, кого люблю (страница 7)

Вышла через боковую дверь в сад. Холодный воздух ударил по лицу — и стало чуть легче. Чуть. Тошнота не прошла — просто отступила, затаилась, как зверь перед прыжком.

Я стояла на террасе и дышала.

И тогда я увидела…

Внизу. За стеклянной стеной первого этажа. Два силуэта.

Дмитрий. И… Марьяна.

Он прижимал её к себе. Она — лицом к его груди. Его руки — на её спине. Её плечи вздрагивали, как будто она плакала.

Он утешал её. Или обнимал. Или…

Я не знала, что я видела. Мозг кричал: уходи. Сердце кричало: смотри. Тело не двигалось.

Я отступила в тень.

Фото на юбилее. «Две недели назад стала мамой.» Объятия за стеклом. Его руки на её спине.

Три точки. Одна линия.

И на конце этой линии — ответ, который я знала, но не хотела произносить даже мысленно. Потому что, пока не произнесёшь — можно делать вид, что это ошибка, что совпадение, что мир не рухнул.

Но он рухнул.

Тихо. Беззвучно. Как падает карточный домик в безветренной комнате — просто от того, что одна карта оказалась лишней.

Я вернулась в зал, села за стол, улыбнулась.

Потому что идеальные женщины не ломаются на людях. Идеальные ломаются потом. В темноте, в тишине. Когда никто не видит.

А я... я уже знала.

Этой темноты будет много.

ГЛАВА 4

Мы ехали молча.

Ресторан остался позади. Огни, люди, музыка, запах дорогих духов и дешёвого лицемерия. Всё это ушло за тонированные стёкла, и теперь между нами была только дорога, темнота и тишина, которая трещала по швам.

Дмитрий вёл машину. Руки на руле, лицо неподвижное. Ни одного лишнего движения — он всегда водил так, будто управлял не автомобилем, а ситуацией. Спокойно. Расчётливо. На полшага впереди всех.

Я сидела рядом и смотрела на его профиль. Красивый. Жёсткий. Чужой.

Минуту назад я видела, как он прижимал к себе другую женщину. Минуту назад та самая Марьяна коснулась его щеки так, как касаются только своего мужчины. Не чужого. Своего.

И он не отстранился.

Тишина давила. Она забивалась в уши, в горло, под рёбра. Тишина была третьим пассажиром в этой машине, самым честным из нас троих.

Я могла молчать дальше. Могла доехать до дома. Раздеться. Лечь. Притвориться, что ничего не видела. Не слышала. Не считала сроки в голове, пока Марьяна хвасталась фигурой сразу после родов. Я могла продолжать быть правильной женой, идеальной невесткой, красивой куклой в чужом платье.

Я могла.

Но что-то внутри меня сломалось. Тихо. Как ломается замок на шкатулке, которую слишком долго держали закрытой. И всё, что я копила пять лет, хлынуло наружу.

Не слёзы. Слова.

Я повернулась к нему.

— Останови машину.

Он не отреагировал. Может, не услышал. Может, решил проигнорировать.

— Дмитрий, останови машину. Сейчас.

— Двадцать минут потерпи.

— Мне не нужно двадцать минут. Мне нужен ответ! Один. Немедленно!

Он покосился на меня. Коротко, оценивающе. Я знала этот взгляд. Так он смотрел на партнёров по переговорам, которые вдруг начинали вести себя непредсказуемо.

— Анна, мы не будем...

— Марьяна. Это она, да? Она родила тебе сына!

Молчание. Секунда. Две. Три.

Фонари мелькали за окном. Жёлтый. Жёлтый. Жёлтый. Как сигналы предупреждения, которые я игнорировала пять лет.

— Откуда у тебя...

— Я умею считать, Дмитрий. Твоя мать показала мне фото новорожденного на юбилее. А сегодня Марьяна, сидя через стол от меня, рассказывает всем, что стала мамой. Две недели назад! Сроки совпадают. И ты обнимал её сегодня, думая, что никто не видит. Но я видела. Я всегда вижу. Ты просто привык, что я молчу!

Руки на руле побелели. Он сжимал руль так, будто тот мог убежать.

— Это не то, что ты думаешь…

— Тогда объясни. Впервые за пять лет объясни мне хоть что-нибудь! Не командой. Не молчанием. Не букетом роз наутро. Словами. Человеческими словами. Ты ведь умеешь говорить? Или только шептать «не начинай»?

Он сжал челюсть. Я видела, как под кожей перекатываются мускулы. Как он держит себя. Как стена трескается, но ещё стоит.

— Да, — сказал он.

Одно слово. Тихое, тяжёлое. Как камень, брошенный в колодец.

— Да — что?

— Да, есть ребёнок.

Вот и всё. Три слова. «Да, есть ребёнок.»

Целый мир рухнул за три слова.

Можно было не ехать на юбилей. Не играть на пианино. Не сидеть за столом с этой женщиной. Можно было не жить эти пять лет. Потому что финал был написан заранее. Тремя словами.

Воздух в машине стал горьким. Или это у меня во рту стало горько. Я не могла понять, где заканчивается тело и начинается боль.

— Она... Марьяна... Это от тебя?

Пауза. Длинная, как трещина в стене.

— Это сложная ситуация.

— Сложная ситуация? Ты называешь это «сложной ситуацией»? У тебя ребёнок от другой женщины, Дмитрий! Ребёнок! Пока я пять лет ходила по врачам, пока твоя мать называла меня пустоцветом за моей спиной, пока я пила таблетки, сдавала анализы, рыдала после каждого отрицательного теста... ты делал ребёнка другой?

Голос сорвался. Я услышала себя со стороны и не узнала. Это был не мой голос. Мой голос был тихим, правильным, светским. А этот звучал как что-то живое. Раненое.

Он молчал.

— Скажи что-нибудь! Хоть что-нибудь! Ты пять лет говоришь мне двадцать слов в день, из них десять — приказы. Ну скажи! Сейчас! Когда наконец есть о чём!

Он повернулся ко мне. И то, что я увидела, испугало меня больше, чем фотография, больше, чем Марьяна, больше, чем все пять лет.