Дана Кениг – Зов пустоты (страница 12)

Я поднимаю бровь, выпрямляю плечи, будто сбрасывая с них чужие наглые руки.

– Мы так не договаривались. Груз передан, сделка осуществляется на месте.

– Я с тобой вообще ни о чём не договаривался. Прислали шестёркой – так выполняй. Без бабок ты всё равно отсюда не уедешь. – тон его сменился, потерял бархатистость, обнажив ржавую, прожжённую сталь цинизма. Глаза засверкали, улыбка уже не искрит добродушием, а прорезает тьму между нами этой гадливой самоуверенностью. Он знает своё место, чувствует себя хозяином воздуха, которым я дышу.

– Отмена, – выдыхаю я ровно, без дрожи. – Загружай товар обратно. Мы на таких условиях не работаем.

Во мне кипит былая уверенность, стойкость, вымученная годами. Я никогда не шёл на поводу у тварей, возомнивших себя Христом. Что бы за моим решением не последовало, я за него отвечу.

Он хохочет беззвучно, и брызжет мне ядом в лицо:

– Что-то ты разошёлся, шавка. Пока ты на цепи у своего хозяина, твоя воля измеряется длиной его цепи. Не забывайся.

Марко, заметив нарастающее напряжение, выходит из машины, с немым вопросом на лице. Я киваю ему, мол “держу ситуацию”, но он не расслабляется, принимает свою бычью стойку – ноги чуть шире плеч, мощные руки переплетаются на груди, выставляя напоказ всю свою груду мышц. Это его немая, но красноречивая угроза, брошенная в лицо всей этой вооружённой до зубов ватаге. Храбрец, понимает ведь, что мы против них – как два таракана, которые решили спорить с ботинком.

Бергман делает шаг вперёд, будто хочет меня рассмотреть, но на деле проверяет, дрогну ли. У таких типчиков глаза всегда бегают – ищут слабину, как крысы ищут дырку в мешке с зерном. Его шестёрки начинают смыкаться вокруг, полукругом, как скобки, в которые меня собирались заключить.

Тишина, наступившая после его слов, густая, липкая, как смола. Она впитала в себя лязг закрывающихся замков на грузовике, далекий вой ветра и учащенное, громкое дыхание Марко. Бергман не двигается. Его люди замерли. Руки их висят вдоль тел, но каждая готова нырнуть под полы курток.

Я чувствую, как внутри поднимается холод. Не страх – именно холод, тот самый, который приходит, когда мозг вдруг становится прозрачным, а всё лишнее – обиды, принципы, договорённости – сгорает до одного голого вопроса: выживу или нет.

Марко чуть выдвигается вперёд, делая вид, что просто меня страхует.

– Цепь… – повторяю я медленно, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. Внутри всё кричит, но голос выходит спокойным, почти задумчивым. – Это сильный образ. Но у всякой цепи есть слабое звено. И хозяин. Ты уверен, что твой… хозяин оценит, если его ценный груз, который ты уже принял, заляпают кровью и мозгами его же курьеров? Особенно – до того, как одна сторона исполнила свои обязательства полностью?

Я делаю микроскопическую паузу, позволяя ему представить картину. Я понятия не имею, кто этот «хозяин», но в иерархии всегда есть следующий уровень.

– Ты везешь товар. Я – гарантию его получения. Без меня – нет гарантии. Ты везешь проблему. Я предлагаю логистику. – Я чуть разворачиваю ладони, демонстрируя пустоту. Жест не угрозы, а деловой необходимости. – Мы едем на одной машине. Твоей. Твои люди – вокруг. Какая тебе разница, где платить? Здесь или через час? Разница лишь в том, что здесь – чистая сделка. Через час – уже похищение с непредсказуемыми последствиями. Ты же прагматик.

Бергман смотрит на меня. Его улыбка исчезла, гадливость сменилась холодным, аналитическим интересом. Он оценивает не мою дерзость, а расчёт. Он ищет в моих словах слабину, панику, блеф. Но я стою, как скала – не потому что не боюсь, а потому что научился превращать страх в топливо для ледяного спокойствия.

Марко издаёт низкий, предупреждающий гул, похожий на рычание собаки на привязи. Он понял мой ход.

– Интересная теория, – наконец оживает Бергман. Его голос снова сновится ровным, деловым. – Но практика такова: я устанавливаю правила. Ты хочешь своих денег – садись в машину. – Он кивает на чёрный минивэн. – Твой пёс остаётся здесь. Как гарантия твоего поведения. Если через полтора часа я не получу подтверждения, что ты взял своё и вышел на связь… – Он не договаривает, лишь скользнув взглядом по мощной фигуре Марко. Угроза была прозрачнее стёкол.

Сердце упало каменной глыбой в живот. Это худший из вариантов. Разделить нас. Сделать меня уязвимым, а его – заложником.

– Он не часть сделки, – бросаю я резко. – Он перевозчик. Его дело – машина.

– Теперь его дело – ждать, – невозмутимо парирует Бергман. – Решай, Кестнер. Или мы все остаёмся здесь и решаем вопрос… иначе. Или ты проявляешь гибкость. У тебя тридцать секунд. По истечении – мой человек выбьет колени твоему быку.

Один из «шакалов» у минивэна негромко щёлкнул затвором.

Время спрессовалось. Я вижу, как напряглись челюсти Марко, как его пальцы впиваются в собственные предплечья. Он готов на смертельный прыжок, обречённый и яростный. Я встречаюсь с ним взглядом. В его глазах нет страха – только бешеная решимость.

Иногда слабое звено – не в цепи врага. Иногда оно – в сердце твоего друга, который умрёт за тебя из гордости. Прагматика диктовала одно. Но была и другая логика – логика камеры, где предают только крысы.

– Хорошо, – соглашаюсь я, и это слово обжигает горло. – Я еду. Один. – Я не стал угрожать. Просто посмотрел на Бергмана так, как смотрел когда-то на самых отпетых сук в общем душе. Взглядом, который обещал не месть, а тотальное, медленное уничтожение, даже если это будет последним, что я сделаю в жизни.

Я поворачиваюсь к Марко.

– Стоять. Ждать. Ничего не предпринимать.

– Пол… – вырывается у него, голос хриплый от бессильной ярости.

– Стоять!

Я не оглядываясь иду к чёрному минивэну. Спиной чувствую тяжелый взгляд Марко – смесь ярости и немого вопроса. Дверь захлопывается, отрезав меня от мира. Бархатная темнота салона пахнет кожей, сигаретным дымом и чем-то химическим, сладковатым.

Через тонированное стекло слежу, как Бергман подходит к газели, непринужденной походкой хищника. Он что-то отрывисто говорит Марко, стоящему у открытой двери газели. Марко, верный своей натуре, отвечает резко, отчеканивая слова. Даже отсюда видно, как его плечи напряглись, а голова гордо откинулась назад. Он никогда не умел сгибаться.

Бергман отступает на шаг, сделав легкий, почти небрежный жест рукой. Тишину разрывает хлопок – негромкий, приглушенный, как лопнувший шарик. Марко дернулся, будто его ударило током, и беспомощно осел, сползая по открытой двери вниз, на пыльную землю. Его массивное тело рухнуло беззвучно, став еще одной темной неровностью на фоне пустыря.

Время остановилось. Во рту пересохло. Внутри что-то рвануло с гулким, глухим звуком, но тело уже действовало на автономном режиме. Бергман оборачивается к минивэну и покачивает пальцем. Его лицо спокойно. Это не гнев, не конфликт – просто устранение помехи. Как стереть пыль со стола.

Шофер, коренастый тип с пустым взглядом, уже крутит ключ в зажигании. Но его внимание на секунду отвлекает жест Бергмана.

Та самая секунда. Единственная.

Я не думаю. Дёргаю ручку двери – не поддается, сработала детская блокировка. Легким, отработанным движением скидываю с себя ветровку, накидываю на локоть, и собрав последние силы, плечом разбиваю стекло. Тонировка смягчает удар, стекло не разлетается, но с глухим треском проседает, образовав мутную паутину трещин. Второй удар – уже кулаком – и рука проваливается в холодную ночь. Я выдёргиваю её назад, исцарапанную, и, не чувствуя боли, вырываю дверную ручку снаружи.

Выкатываюсь на землю, как мешок с костями, и перекатываюсь под днище минивэна. Крики, топот. Пуля чиркает по борту, отбив осколок ржавого металла. Со стороны грузовика завывает двигатель, фары слепят пустырь. Я ползу, цепляясь за камни, к заднему колесу газели. Марко лежит в метре от меня. Его глаза открыты и смотрят в беззвездное небо. Ни боли, ни удивления – лишь пустота, пришедшая мгновенно.

Двигатель газели… Марко не заглушил его. Ключи торчат в замке зажигания. Моё тело, помнящее каждое движение, уже в действии. Я вскакиваю, рву на себя дверь водителя, оттолкнув ногой его безжизненную ногу, свисавшую на порог. Рычаг передачи – с хрустом в нейтраль. Поворот ключа – стартер взвывает, мотор, уже почти остывший, кашляет и срывается с места.

Я даю по газам, не думая о направлении, только вперед, от огней фар, которые уже разворачивались, чтобы отрезать путь. Газель, взревев, несётся по грунтовке, подпрыгивая на кочках так, что макушка бьется о потолок. В боковом зеркале мелькают огни, но я знаю эту разбитую дорогу – мы приехали по ней. Я сворачиваю в темноту, между кустов, туда, где, как мне померещилось днём, была просека. Ветки хлещут по лобовому стеклу, царапают краску.

Я еду, пока в баке не кончается топливо. Машина дернулась раз, другой и заглохла посреди молодого сосняка, в двадцати километрах от того ада. Тишина обрушилась, оглушительная. Только свист в ушах да стук собственного сердца в висках.

Ни денег. Ни груза. Марко – мёртв. Оставил его там, в грязи.

Я выхожу, ноги подкашиваются, и меня вырывает желчью на пожухлую траву. Потом просто сижу, прислонившись к холодному колесу, и смотрю на свои дрожащие руки. На ссадины, кровь, въевшуюся грязь. Я пуст. Не было даже горя – только ледяное, всепроникающее понимание. Я выжил. Снова. Ценой всего.