Дана Кениг – Зов пустоты (страница 11)

Вдалеке вырастает белая «газель» – облезлая, как старая шавка, обглоданная ржавчиной по порогам. На вид не старая, просто хапнула своего, в тяжёлой работе, по камням и ямам. Возле неё машут трое. Лиц не разобрать, но замечаю красную ветровку, потёртую на локтях; чёрную кепку с выползающими рыжими волосами; и характерную стойку – чуть заваленную вправо, потому что одна нога короче.

Достигаю цели, готовя клешню для приветствия. С Марко здороваюсь по особенному, приникая плечом к плечу и слегка толкаясь.

– Как живёшь? – спрашивает.

– Потихоньку. Брат приютил, пока не обоснуюсь. У него пока… с женой и дочкой.

– Жена-то хоть… – второй, незнакомый, с наглой рожей и ехидной усмешкой, руками рисует в воздухе буфера.

– Завали. Приятная девушка, я на неё даже не смотрю.

– После тринадцати лет, небось, зуд-то в штанах стоит, – скалится он, давясь собственным смехом. Его рожа брызжет слюной, как собачья.

Я отворачиваюсь, чтобы не засадить ему по харе, – тупой разговор режу на корню. Марко, поймав мой сигнал, представляет пацанов: тот, что повыше и тоньше, стоит прямо, как жердь, лицо – каменная маска. Даниэль. А этот, слюнявый, с туповатым, самодовольным лицом телёнка – Джо.

– Кто за рулём? – спрашиваю, всё ещё чувствуя на затылке липкий взгляд Джо. Таких не перевариваю. В башке у них – ветошь мокрая, им доверять нельзя ничего, кроме самого примитивного.

– Я, – отзывается Марко. В нём я уверен, старый приятель, который не раз уже выручал. Совру, если скажу, что доверю ему любое дело, любой секрет, но в задачах, не касающихся жизни и смерти, на него положиться точно можно.

– Луис сказал, что ты хавчик привёз, – Джо снова открывает слюнявую пасть. С головы свисают светлые патлы, которые не мылись с палеолита и скатались в сосульки, изо рта прёт перегаром с чем-то гниющим, возможно зубами. Хотя бы футболка с виду чистая. А нет. На животе жирное засохшее пятно от майонеза.

– Взял, что по пути подвернулось. – бросаю ему в руки пакет с пайком и захожу за газель в тенёк, подзывая Марко.

– Эти не едут, надеюсь? – спрашиваю вполголоса, пока двое уничтожают хот-доги. Даниэль ест молча, большими, размеренными кусками, челюсти работают, как жернова. Джо же заглатывает, как мусоропровод, роняя куски помидора на землю. Под майонезным пятном уже расплывается новый сосед – кетчуп.

– Эти только грузили. Сейчас нажрутся – и я их пешком отправлю. У нас до пяти есть время всё ещё раз прогнать, чтобы ни единой заминки.

Слова его ложатся ровно. В тенёчке под облезлой машиной словно яснее слышно, как время тикает где-то вдалеке, подгоняя нас к тому, что придёт следом.

Блок-пост миновали быстро, но теперь, по сгущающимся сумеркам, уже минут двадцать трясёмся по разбитой дороге, хотя по расчётам должны были быть на месте. Явный крюк – лишняя петля для отсева хвостов. Газель хоть и не древняя, но ведёт себя так, будто её собирали на коленке пьяные черти. Она не едет – она борется с каждой кочкой, содрогается всем корпусом, изрыгая из выхлопной трубы густой, чёрный, маслянистый дым, который тут же влипает в потрескавшиеся уплотнители окон. В салоне воздух густой, как бульон: едкий дух моторного масла смешался с какой-то приторной сладкой вонючкой, от которой сжимается переносица и ноет основание черепа. К горлу подступает плотный кислотный ком, будто готовясь выплеснуть содержимое желудка на волю. Благо у меня в животе мышь сдохла, ел я с утра, но голод за последние годы уже научился слушаться, как собака.

Впереди, в прорезающейся тьме, всплывают красные огоньки фар. Марко сбрасывает скорость, шины с хрустом съезжают на разбитую грунтовую обочину.

– Сиди, как пришитый, – его голос плоский, без эмоций. Дверь открывается и захлопывается, его шаги растворяются в темноте.

Минут десять тишины. Только ночной холод через дырявый кузов пробирается к коже. Возвращается минут через десять – не бежит, но движется быстро, собранно. Дверь – щелчок, ключ – рык стартера, и мы снова рвёмся вперёд.

– Время жмёт. К семи надо быть на точке. А они, конечно, подстраховались – место сменят. В запасе полтора часа, но точка дальше, чем договаривались. – Его пальцы крепче сжимают руль, суставы белеют.

– Успеем? – спрашиваю я, не отрывая глаз от бокового зеркала, где чёрная лента дороги убегает назад.

– Поднатужься, красавица, – бормочет он сквозь зубы, похлопывая по потрескавшемуся пластику руля, будто это не ведро с гайками, а породистая кобыла.

И тут в зеркале заднего вида возникает не одна, а три пары фар. Две легковушки и меж ними – высокий, квадратный силуэт внедорожника. Они движутся строем, не спеша, держа дистанцию.

– Луис сказал, что сопровождают двое. Откуда третий? – беспокойно спрашиваю, продолжая прожигать дыру в зеркале. Шарю по карманам в поиске чего путного, мало ли, забыл выложить на выходе. Пусто.

– Важный закупщик, Пол. Лишняя машина – лишняя пара глаз. Может, решили не рисковать. А может… – Марко не договаривает. Его взгляд в темноте становится острым, как шило.

Едем ещё час двадцать. Сначала по оживлённой трассе, где фары встречных машин режут глаза, потом – съезд на дорогу похуже, с односторонним движением и разбитыми обочинами. И наконец, вдали, в сизом свете луны, вырисовывается оно: старый элеватор. Гигант из бетона и ржавого железа, который умер ещё до того, как я впервые услышал за собой щелчок затвора. Половину его уже растащили на кирпичи, остались лишь скелеты башен, уставившиеся в небо пустыми глазницами окон, да груды битого камня вокруг. Идеальное место, чтоб встретить смерть, ещё не начавши жить.

Марко жмёт на тормоз, и машина подрагивает, будто у неё нервы сдают вместе с нашими. Спереди – грузовик, настоящий монстр в сравнении с нашим катафалком. По обеим его сторонам – два минивэна, без опознавательных знаков. А сзади уже дышат в затылок те самые легковушки, что тащились хвостом. Подпирают нас, заняв позиции по флангам, а внедорожник целует зад, пристроившись вплотную, как назойливая псина.

Нас окружает пустырь, нет ни холмов, ни деревьев, лишь выжженые солнцем сорняки, торчащие, как щетина на бритом затылке, да мусор, гонимый ветром с дороги. Картина, знакомая до тошноты: идеальная зона для разбора полётов, где голос услышит только вороньё. Сам я в таких делах прежде за штурвалом не стоял. Был больше связным, перевалочным пунктом, человеком в тени, но сталкиваться лицом к лицу с конченным заводилой с наглой надменной рожей, будто всем нам он в хрен не дул, ещё не случалось. Жилки потряхиваются, но я держусь стойко. Всё-таки я не хлюпик, в моменте не растеряюсь.

– Идёшь один. Я перевозчик, меня сделка не касается. Задачу тебе обрисовали. – говорит Марко, заглушая мотор и откидываясь на сиденье.

Выхожу. Дверь хлопает с таким сухим, громким звуком, что аж передёргивает – не дай бог отвалится. Звук эхом раскатывается по пустырю, нарушая гнетущую тишину.

Мужик в черном пальто, солидно одетый, с аккуратно подправленной бородой и густыми вьющимися волосами, припорошенными сединой, подзывает меня рукой. Ускоряюсь, разматывая в голове задачу, как нитку, которую нужно не порвать, иначе в конце не найдёшь выхода. Ветер, свистящий в пустыре, словно нашёптывает: если что – земля тебя примет быстро.

– Вечер добрый, – гремит он первым. Голос глубокий, уверенный, будто привык командовать не людьми, а стихиями.

– Добрый! Груз в газели, можем начать выгружать. На ходу пересчитаем, – отвечаю я, стараясь держать тон ровным, как будто это обычная рутинная движуха, а не сделка посреди чёртовой пустоши.

Он чуть разворачивается, бросив беглый, оценивающий взгляд в сторону своих шестёрок, прилипших к теням машин. Почти неощутимый кивок – и тени оживают, шевелятся, приступают к делу с молчаливой, отработанной эффективностью.

– Петер Бергман, – представляется он, протягивая руку. Рукопожатие твёрдое, размеренное. Ладонь – ухоженная, мягкая, но костяшки под кожей выдают старую, закалённую силу. Это рука, которая таскала не кирпичи, а ломала судьбы.

– Пол Кестнер, – отзываюсь я, чувствуя шероховатость своих мозолей на его гладкой коже.

Пока его люди выдирают из газели заколоченные ящики, громоздя их у борта грузовика в зыбкие башенки, между нами тянется сдержанная, почти церемонная беседа. Пустые фразы, за которыми стоит взаимное прощупывание глубин.

– Пересчёт поштучный, – отрезаю я, когда подходит очередь. Взгляд мой прямой, поза – непоколебима. Я не на побегушках.

– Вопросов нет, – спокойно парирует Бергман, и ещё один его бесшумный сигнал отправляет шакалов пересчитывать товар.

Пересчёт единиц затянулся на пару часов, время растягивается так, что кажется – ночь уже пережёвывает нас по второму кругу. Я гоняю счёт в голове, сверяю с влажной от пота бумажкой, которую передал посыльный, чувствую, как цифры бьются о виски, как оглохшие птицы. Когда наконец состыковка завершается, я выдыхаю, подхожу к Бергману и говорю:

– Всё путём. Твои люди свидетели.

Он улыбается. Непринуждённо, и с ноткой гадливости. Не широко, но достаточно, чтобы меня передёрнуло.

– Вот и хорошо. Загружаем! – его голос громыхает по пустырю, командуя не людям, а самой ночи. Полуобернувшись ко мне, уже тише, добавляет: – Суммы такие с собой не возим. Поедешь с нами – там рассчитаемся.