Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 55)

– Ох, Эрре. – Усталость брала свое, и Женевьева подперла щеку рукой. – Мы чужие здесь и всегда будем чужими. Они любили своего господина. Боялись, но любили. А нам шепчутся вслед и проклинают, когда думают, что я не слышу. Один из слуг, что нес вещи Энни в повозку, сплюнул под ноги и призвал Нечистого на голову рыжей ведьмы и ее выводка. А когда увидел меня за спиной, только ухмыльнулся.

– Не попался он мне… Матушка, они любят тех, кого боятся. Если бы вы пять дней в неделю донимали их тяжелой работой, в шестой – пороли, а в седьмой – отправляли в храм и давали монетку на кабак, они бы и вас любили не меньше. Такая порода, что ласку понимают только после хлыста.

– Эрре, ты еще слишком молод, чтобы рассуждать о таких вещах, – добавила Женевьева строгости в голос. – Хлыст и розги – позор для свободных людей, а это не рабы.

– Они хуже, – бросил Эрек, в раздражении сминая какой-то клочок пергамента. – С Бринаром они были угодливее рабов, а вас готовы сжить со света. Хотя вы всегда защищали их от гнева барона и благодетельствовали, как могли. Ладно… Пока не вернулась эта старая крыса, скажите, что вы надумали? Отдать земли монастырю?

Сердце Женевьевы снова томительно сжалось. Несколько дней после ночного разговора с Эреком она думала и думала, пока с тоской не поняла: выхода вовсе нет, никакого. Как ни поступи – все плохо.

– Я не хочу их отдавать, Эрре, – сказала она так мягко, как могла. – Но не потому, что они нам нужны, а потому что я не вправе. Они собственность наследника, которого я ношу. Нет, сынок, помолчи, – прервала она Эрека, откинувшегося на спинку кресла и зло засопевшего. – Дай мне договорить. Я знаю, ты еще не любишь этого ребенка, как должно брату. Но он и наша кровь. Невинное, беззащитное создание, которому на этом свете никто не рад, кроме нас, его семьи. Как я могу лишить его того, что причитается по праву? Разве я падшая женщина, что не дам ребенку имени и наследства отца? Он не виноват в грехах Бринара. Эрре, я не стану любить вас меньше оттого, что придется делить любовь на троих. Разве пламя уменьшится, если зажечь от свечи другую? А вожделеть чужое – грех, Эрре, и я надеюсь, что тебе даже в мыслях не придет пожелать имущества своего брата или сестры.

– Грех – поступать так с нами. – Скулы Эрека даже в полумраке явно зарделись. – Настоятель…

Вошедшая Агнеса заставила его умолкнуть. Подойдя к пустому и тоже пыльному подсвечнику, экономка положила рядом пяток свечей в тряпице, по одной вставила и зажгла их от шестой, горящей, что несла в другой руке. Отступила от стола и снова присела в реверансе, проговорив хмуро:

– Еще что угодно, госпожа?

– Подавайте ужин, Агнеса, – улыбнулась Женевьева, делая вид, что ничего не произошло. – Пусть накроют в малом зале на четверых. Мы с сыном желаем видеть за столом вас и мэтра Каншера.

– Болен Каншер, – угрюмо сообщила экономка, стрельнула глазами на молчащего Эрека и поспешно уточнила: – Три дня тому назад руку сломал, вот огневица и приключилась.

– За лекарем послали?

Мэтра Каншера, управляющего барона, было жаль. Плутоватый толстяк, напоминающий природного молльца, с самого начала отнесся к ней неплохо. Женевьеве хотелось думать, что Каншер оценил в ней рвение к хозяйству и умение вникать в каждую мелочь, но, может, управляющему просто нравилось, что она не слишком лезла в их с бароном дела. Или что закрывала глаза на двух смазливых вдов из деревни, кормившихся с замковой кухни вместе со своими ребятишками, появившимися на свет, когда покойные мужья разбитных вдовиц не могли иметь к этому ни малейшего отношения. Женевьева, узнав об этом от служанок, рассудила, что дети в грехе матерей невиновны и отказать им в еде было бы глупой жестокостью, ведь у барона даже дворовые собаки лоснятся от сытости. Хороший же управляющий заслуживает поблажек.

– Послали… – снова затеребила передник Агнеса. – Только монастырский лекарь сказал, что это Каншеру воздаяние за грех блуда, а он, мол, поперек воли Света Истинного идти не станет.

– Ему, конечно, виднее, в чем воля Света, – фыркнул из своего угла Эрек. – Если Каншер умрет, найти нового управляющего – та еще задача. А тут целый монастырь под боком, и все грамотны, и все готовы на услуги…

– Агнеса, – решительно сказала Женевьева, выпрямляясь на стуле и усилием воли сбрасывая усталость. – Кого еще можно позвать к мэтру? Была ведь какая-то… мудрая женщина. Не потупляйте глаза, я не глухая, а у служанок языки чешутся. Всегда есть мудрая женщина.

– Так точно, госпожа, – пожевав губами, согласилась экономка. – Матушка Рестинат, мельничиха. Только в монастыре недовольны будут. Нам и то уж сказали, что светлый Инквизиториум нас особо блюсти станет. Запятнанные мы теперь по делам господина нашего…

– Об этом не будем. – Женевьева покопалась в кошельке на поясе, куда уже успела отсыпать из тайного сундучка барона, выудила три серебряных и подала экономке: – Вот, возьмите и сегодня же пошлите за этой… матушкой. Что попросит с кухни, из полотна или другими припасами – давайте сколько надо, не жалейте.

И подумала про себя, что не может мудрая женщина не знать средства для облегчения мук женского бремени. Не того облегчения, Свет упаси, о котором мечтают глупые, неосторожные девчонки, потерявшие и невинность, и надежду на замужество, и не бедные женщины, не знающие, как прокормить еще один рот. Нет! Ей просто нужно лекарство для опухших ног и от беспрестанной тошноты.

Но говорить об этом Агнесе нельзя. Та может нечаянно или обдуманно пустить слух, что хозяйка замка Бринар водится с ведьмой и желает извести ребенка. А кто-то способен и договориться с ведуньей, чтоб та дала неверное зелье… Свет Небесный и вся Благодать Его, только не это!

Женевьева на миг представила, как маленькая жизнь внутри обрывается, и даже похолодела. Ей немыслимо везло до этого, она ни разу не теряла ребенка: ни плодом, ни уже родившимся. Знала, что это обычное дело, особенно в этих краях, еще недостаточно осиянных Благодатью, но истово верила, что к ней Свет будет милостив. Правду сказать, после рождения своих рыженьких она пила предохранительную настойку мэтра Полония, молльского аптекаря, которой тот торговал отнюдь не в аптеке, а на собственной кухне… Но это простительный грех! Она ведь просто хотела оправиться после родов, чтоб следующие дети были здоровыми. А выйдя замуж, так радовалась новому зачатию!

– Зовите эту Рестинат, – спокойно проговорила Женевьева вслух. – И оповестите меня, как приедет.

– Слушаюсь, госпожа, – поклонилась экономка. Помялась немного и осторожно поинтересовалась: – А вы, ваша милость, здесь останетесь или в монастырь вернетесь? Сказывают, отец Экарний уже и дальний лесок велел рубить. Тот, что за пойменным лугом. Там лесок славный, господин барон его на починку замка берег, только хворост собирать дозволял.

– Отец Экарний ошибся, – старательно растянула губы в улыбке Женевьева, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. – Я поговорю с ним завтра же. Этот лес, как и все остальное в замке и на землях баронства Бринар, принадлежит наследнику барона.

Она погладила себя по животу, еще не слишком выдающемуся под свободным платьем, но хорошо заметному опытному взгляду.

– И об этом монастырские говорили, – опустила взгляд экономка, окончательно измяв передник. – Уж простите, госпожа, не дело мне такое повторять, а только говорили они, что ребенок этот – отродье Проклятого, и неизвестно еще, кто его зачинал: сам господин барон или кто-то другой… не к ночи будь помянут!

– Твари! – уронил из угла Эрек, вложив в одно короткое слово все ледяное бешенство, что последние дни клокотало в нем.

– Скажите всем, Агнеса, – сказала она со спокойной мягкостью, которой знала цену только сама, – что я прошла испытание Благодатью у отцов-инквизиторов. Что Инквизиториум признал меня невиновной и достойной лишь покаяния, но не кары. И говорите всем, что я дождусь следующего приезда отцов-инквизиторов и попрошу о новом испытании, прилюдном. Грех моего покойного мужа на его душе, но позорить имя его ребенка я никому не позволю. Всех, кто плеснет грязью в меня и моего малыша, я обвиню в клевете перед лицом Церкви и закона. И всех – это означает всех, без исключения.

– Как прикажете, госпожа баронесса, – поклонилась экономка так низко, как еще ни разу за этот вечер. – Дай Свет здоровья наследнику или наследнице, а уж я теперь найду, что ответить этим… Прикажете ужин подавать? А я велю вам пока постель сменить. Старая отсырела, камин-то в спальне не топили…

– Подавайте, Агнеса, – кивнула Женевьева, чувствуя, что выиграла еще не битву, но уже маленькое, однако важное сражение – точно. – И у господина Эрека постель поменяйте тоже. Камин, грелку… Не мне вас учить, Агнеса, вы и сами все знаете.

Когда за экономкой закрылась дверь, Эрек швырнул на стол сломанное перо, длинно выдохнул.

– Они не успокоятся, – сказал, помолчав немного. – Матушка, они все равно не позволят вам владеть баронством. Не выйдет облить вас грязью, придумают что-то другое. Я хотел остаться здесь, но теперь уже и не знаю. Между монастырем и таким лакомым куском стоите только вы и не рожденный еще ребенок. Если он умрет в младенчестве, не останется никого, в ком течет кровь Бринара, а вы не можете наследовать тому, кого убили. И я не могу. Любой суд королевства лишит нас с вами прав, и останется только Энни…