Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 56)
– Мы не вернемся в монастырь, Эрре, – сказала Женевьева, тяжело вставая из-за стола. – Пока домашние барона думают, что между замком и монастырем стоим мы, нас будут беречь. Не любить, может, но беречь. Только вот Энни… Надо было взять ее с собой сюда. Но кто знал, что все зашло так далеко? Ох, Эрре, не будет нам счастья здесь, но и в монастырь – нельзя. Как я жалею, что отец Арсений уехал.
– Вот про отца Арсения я лучше помолчу, – хмуро бросил Эрек. – Хотя против монастырских шкуродеров он бы нам пригодился, это верно. Как встречный пал от лесного пожара. Матушка, надо ехать за Энни. Только не вам, вас они могут просто не выпустить под каким-то предлогом.
– А тебя? – измученно спросила Женевьева, опираясь на стол. – Эрре, ты ведь понимаешь, что за тебя и Энни я отдам все баронство со своей благодарностью в придачу.
– У барона есть люди, – тихо и медленно сказал Эрек. – Люди, которые не любят монастырь…
– Нет. – Женевьева покачала головой. – Нет, Эрре. Пока Энни у них, мы связаны по рукам и ногам. Здесь нужна мудрость не мечей, а прялок. Мы отправим вещи в монастырь, здесь оставим только самое необходимое. Пусть думают, что мы вернемся. Сегодня же вечером отправим, а сами отговоримся страхом перед ночной дорогой. Женщине в положении простительно бояться. Завтра в замок приедет Рестинат, и я пошлю за Энни под предлогом, что хочу показать ее лекарке.
– Они не позволят.
– Позволят, – старательно улыбнулась Женевьева. – Им это выгодно. Я под надзором Инквизиториума – и вдруг обращаюсь к ведунье. В замке у них наверняка глаза и уши, они отпустят Энни, чтобы потом было о чем донести. А когда она приедет, у нас будет пара дней оправдания моим нездоровьем, чтобы ускользнуть.
– Ускользнуть? Куда?
– В Стамасс, – спокойно ответила Женевьева, выходя из-за стола. – Туда, где есть молльская община с банкирами и поверенными. А еще королевский суд и инквизиторский капитул, где я смогу принести жалобу на монастырь. Любой банкир ссудит денег баронессе Бринар, если понадобится. Немного, но ссудит. И обратно я вернусь только после рождения ребенка. Если вернусь…
Непрошено всплыли в памяти глаза-угли и холодный, как зимняя ночь, голос. «К Самайну», сказал тот, в часовне. Значит, следующей осенью. Значит, еще есть немного времени, чтобы скрыться, как скрывается от охотников лиса с выводком. Отдать ребенка? Невозможно! И пусть банкиры и монастырь делят наследство Бринара, если по-другому не выйдет. Ее ребенок будет расти в безопасности где-нибудь далеко от этого полудикого края, в одном из городков вокруг Молля. Женевьева зажмурилась, коротко вознеся молитву Свету Истинному и свято веря, что так и будет.
Темно-желтые, как старая кость, руки погладили разноцветье ленты. На миг Вереск показалось, что вышитые цветы сейчас почернеют, пожухнут и слетят с вышивки сухим прахом.
– Дивный дар, госпожа моя, – прошелестел палой листвой старческий голос, – и высокая честь – видеть вас здесь.
– Лиддерел – моя сестра, – безмятежно улыбнулась Вереск, присаживаясь на маленькую скамеечку между очагом и высоким креслом. – Как я могла не поздравить ее с таким счастьем?
– Воистину, счастье заглянуло в мой дом, – так же утомленно и тускло сказал старик в кресле. – Первые дети за много лет, надежда рода. Слышал, вы просили благословения моей невестки?
– Вашей невестки и моей сестры, – мягко подтвердила Вереск, поправляя платье. – О да, просила. И если Богине будет угодно услышать его, мой супруг и повелитель не забудет заслуги в этом Дома Боярышника.
– Разумеется, не забудет. – Пергаментные губы растянулись в пугающей гримасе, должной изображать улыбку. – Ибо король не забывает ничего и никогда – не стоит и надеяться на это. И, наверное, потому на вашем рукоделии, госпожа моя, лето без боярышника. Дивный подарок моему Дому.
– Подарок? – мило удивилась в ответ Вереск. – Скорее послание. И вы прочитали его верно, господин Боярышник, раз удостоили меня встречи. Теперь же я спрашиваю вас: расцветет ли боярышник на холмах снова и снова? Потому что Дом ваш пустеет и детские голоса в нем – нежданная и великая радость.
– Разве не во всех Великих Домах так нынче? Или Дом Дуба переполнен скрипом колыбелей?
Он сидел, не пошевелившись, глядя на Вереск утомленно, как на маленькую девочку, пристающую с глупыми вопросами, и она снова напомнила себе, что нельзя злиться. Ведь она и правда маленькая девочка для одного из старейших, ровесника ее прадеда.
– Нет. Но много юношей и дев подрастают в Доме Дуба, – сладко улыбнулась Вереск. – Их время еще придет.
– И молодая поросль ныне бесплодна, – уронил бесцветный голос.
– Тем тяжелее грех того, кто сам лишает эту поросль плодородия, – тихо сказала Вереск, выпрямляясь на неудобной скамейке. – Господин мой Боярышник, не время ли забыть старую боль?
– Боль можно забыть. Отрубленные ветви не прирастают.
Усилием воли она удержала голос мягким и ровным:
– Он ваш внук.
– У меня нет внуков, госпожа моя, кроме тех, кто теперь пьет молоко дамы Лиддерел.
– О, эти малыши? Когда они вырастут? Я же обещаю вам королевскую милость за возвращение…
– Произнесите его имя – и покинете этот дом, госпожа моя, – бесстрастно прервал ее изможденный седой старик с пергаментным лицом и яркими глазами. – Правду сказать, я удивлен. Что вам до того, чье имя забыто?
– То, что он лучший целитель сидхе за многие века, – тихо сказала Вереск. – Нам же необходимы целители. О, господин мой, взгляните на свой Дом. Взгляните на другие Дома сидхе. Все больше и больше пустоцветов, все больше тех, кто не может выносить дитя до срока. Нам нужна мудрость того, кого вы изгнали, пока еще не поздно.
Томительно долгое время сидящий в кресле молчал. Затем наклонился вперед, рассыпая по плечам белоснежную седину волос, блеснул глазами.
– Если все сидхе Волшебных холмов не в силах обойтись без мудрости полукровки, не настало ли нам время уйти?
– Вы не слышите меня? – беспомощно сплела пальцы на коленях Вереск, силясь удержаться, чтобы не закричать в голос, не тряхнуть этого окостеневшего глупца, упрямством губящего и свой Дом, и чужие. – Или не хотите слышать? Или думаете, что я беспокоюсь лишь о себе? Сколько раз Лиддерел теряла ребенка? Три? Четыре? А сколько наших женщин скрывают это как величайшую боль и позор? Вы закопаете целебный источник, если вода в нем горчит?
– В этом источнике вода отдает кровью.
– Да пусть он кровью хоть течет! – огрызнулась Вереск. – Еще несколько поколений – и некому будет брезговать из него напиться. Где целители из числа чистокровных? Почему они не могут спасти моих сестер от выкидышей и бесплодия? Зато все новые вина поступают к королевскому столу, облагороженные их настойками для вкуса и аромата. В моей спальне дюжина флаконов с зельями для волос и кожи, но когда я спрашиваю, почему у Дома Дуба нет наследника, целители отводят глаза. Кереннаэльвен убил одного трутня, но теперь трутней развелось столько, что пчелам не подняться в воздух.
– Хватит.
Сидящий в кресле не шевельнулся, но слово упало тяжело и бесстрастно. Вереск поднялась, шурша платьем, выпрямилась, стискивая кулачки. В наступившей тишине вздохнула пару раз, потом заговорила.
– Вам придется выслушать меня, Боярышник. Пусть когда-то я ребенком играла на ваших коленях, но сегодня с вами говорит королева Звездных холмов. Да, лекарство от болезни бывает страшнее болезни. Но не сейчас. Наши старые целители умирают, не передав свою мудрость, потому что молодые думают лишь о пирах, охотах и прекрасных глазах своих дев. Позор Домам сидхе, если их лучший целитель – изгнанный полукровка. Позор Домам сидхе, если мы умираем пустоцветами и ничего не делаем, чтобы спастись. Позор Домам сидхе, если их мужчины не могут зачать ребенка, а женщины – выносить его и родить. Еще немного, и детям железа не понадобится нас истреблять – мы вымрем сами, тихо и незаметно.
– А тот, звучанием чьего имени вы оскорбили этот Дом, – он может помочь?
В голосе Боярышника слышалась горькая насмешка, и Вереск упрямо кивнула:
– Он хотя бы попытается. Но что сделает изгнанник? Один, без мастерских сидхе и опытных помощников? Он, лучший мастер холмов, должен брать в ученики людей – это ли не позор?
И, не успели эти слова слететь с губ, как Вереск поняла, что ошиблась. Промахнулась, как промахнулась бы на охоте, не подмени Арагвейн стрелу.
– Что ж, воистину достойно нечистой крови – льнуть к нашим врагам и искать себе спутников среди них. И вы хотите для него милости, госпожа? Для того, кто каждым мгновением жизни предает свой народ? Девочка или королева, но вы слепы. Он не спасение, а гибель сидхе. И любой, кто пойдет за ним или призовет в холмы, – да будет проклят.
– Почему? – прошептала Вереск в спину уходящему, но ответа не было.
Только змеилась потускневшая в свете очага разноцветная лента, бессильно свешиваясь через ручку кресла, да похрустывало поленьями жадное пламя.
Интерлюдия 3
Рыжий Лис Мартин предпочитает встречаться в харчевнях, из тех, что пошумнее и побольше. В этом есть смысл, да и глаз на шпионов у Рыжего наметан, так что я и в этот раз соглашаюсь. Но харчевню все равно проверяю тщательно, осматривая зал и людей из-под полуприкрытых век, пока Мартин заказывает еду и выпивку. Все чисто, а если и попадается что-то любопытное, то не по моей части. У парня, играющего в кости с парой мясников, на груди тлеет звездочка амулета – мясники сегодня расстанутся с изрядной долей выручки. На чернявом красавчике, что болтает с подавальщицей, сразу три приворота, изрядно мешающих друг другу. Кстати, если их не снять, выбор парнишка, может, и сделает, а вот в постели счастливицу не обрадует. На стене за спиной трактирщика прибиты оленьи рога на удачу и для мужской силы. Только вот на этих рогах – кровь убитого оленем охотника, и оттого в харчевне особенно часто случаются драки…