Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 54)
Звякнула шпилька, выпав на столик из внезапно ослабевших пальцев. Показалось, что сзади отворилась дверь, даже холодком потянуло. Но нет, лишь показалось. Господин и супруг приходит в спальню вечером, и ему нет нужды таиться, как вору или влюбленному. А кому другому здесь быть?
Укладывая косу венцом и закалывая шпильками понаряднее, Вереск не сводила взгляда с отражения в зеркале. Смотрела будто на чужое лицо, и дева в темном стекле отвечала непроницаемым холодным взором соперницы. И это тоже было правильно, ибо королева – вечная соперница самой себе, только так и можно удержаться на вершине.
А потом были внешние покои с шепотом склоняющихся дам, и обожающий взгляд юного пажа из Вьюнков, и факелы в темных коридорах, окружившие королеву и ее свиту. Далек отсюда кэрн Боярышников, но ныне празднество таково, что Вереск сама попросила мужа открыть сумеречный путь, чтобы поздравить опальный род. И в этом король отказать не посмел или не пожелал, уверенный, что знает истинное желание своей королевы.
Блеклые прозрачные тени, шевелясь, легли под ноги, потянулись бессильно к ярким платьям и камзолам, туфелькам и высоким сапогам, но уже замерцал впереди выход, и тени отступили, оставив гадливую морозную дрожь. Те, кому не посчастливилось умереть на сумеречном пути, вечно взимают с проходящих по нему плату жизненной силой. Потому и не принято ходить по пути в одиночку: голодные тени слишком опасны.
Яркий свет ударил в лицо, заставив сначала прищуриться, а потом распахнуть глаза. Сотни свечей и масляных ламп заливали главный зал кэрна большими и малыми огоньками, плясали на увешанных щитами и клинками стенах, сияли в разноцветье глаз и на шелке волос. И в радостной, чуточку шальной суматохе вполне можно было не заметить, что не так уж много среди веселящихся сидхе тех, у кого платья или рубашки расшиты веточками боярышника. Даже и вежливее было бы – не заметить.
И потому Вереск восторженно и радостно улыбнулась, шагнув навстречу тоненькой и гибкой, как юное деревце, женщине с нездорово-бледным личиком и огромными, сияющими ярче любых огней в зале глазами. Та было попыталась поклониться, но оказалась слишком близко, и Вереск, не переставая улыбаться, обняла хрупкие плечи, коснулась губами прохладной щечки. Заглянула в дивно сияющие глаза, сказав негромко:
– Ах, милая, я так рада! Великая Мать благословила этот дом и нашу кровь, что влилась в его жилы.
– Моя королева…
– Твоя сестра, Лиддерел! – возмутилась Вереск. – Родная, тебя не узнать. Ты так похорошела, будто для тебя уже настал Бельтайн. Ну, пойдем же, поговорим. Господа и дамы, веселитесь, а нам с сестричкой позвольте поболтать наедине!
– О, Вереск, – растерянно проговорила Лиддерел, увлекаемая в угол, как муха пауком. – Я так рада, что ты пришла. Не ждала…
– Разве могла я тебя не поздравить? Или у меня слишком много сестер?
– Сводных – немало, – застенчиво улыбнулась Лиддерел, присаживаясь рядом с Вереск и старательно оправляя платье на слишком пышной для такой хрупкой фигурки груди. – А твой муж? Он…
– Мой муж и повелитель передает вам поздравления, – решительно сказала Вереск, вглядываясь в осунувшееся личико. – Слышать больше не хочу про сводность. Кровь есть кровь, и она у нас общая. Лиддерел, какая же ты умница! Сразу двое детишек – это дивное благословение богини. Когда я услышала, сразу поняла: вот знак, что милость богов вернулась роду Боярышника.
– О да, но будет ли ее спутником милость короля? – кривовато усмехнулась Лиддерел и тут же спохватилась. – Прости мою глупость, Вереск, не думай об этом. Я знаю, ты-то никогда не была врагом этому Дому. Просто… у меня так долго не было детей, я уже боялась…
– Зато теперь никто не скажет, что ты плохо старалась, – таинственным шепотом сказала Вереск, наклоняясь ближе и озорно сверкая глазами. – Сразу двое! Понятно, что тебе нужно было накопить сил. Ой, Лидде, прости! У меня же для тебя подарок! И для главы твоего Дома тоже. Но сначала – твой!
Выхватив из кошелька на поясе золотой гребень – парный к своему, Вереск сунула его в руки зардевшейся Лиддерел, быстро чмокнув ее в щеку и проговорив:
– Носи на здоровье! У меня, знаешь, точно такой же. Пусть все видят, что мы сестры.
– Какой красивый… Вереск, милая, как благодарить?
– Как? Пожелай мне удачи, конечно! Твое слово ныне слышит Богиня. Благослови меня, сестричка! Прошу!
Щеки Лиддерел, и без того раскрасневшиеся, запунцовели еще сильнее. Растерянно взглянув на Вереск, она потянула шнуровку платья, распуская его на груди, обнажая тонкую светлую сорочку с вырезом.
Опустившись на колени, Вереск выпрямила спину, слыша, как притих гомон в зале. Благословение недавней роженицей женщины, желающей понести, – обряд настолько святой, что проявить неуважение не решится самый лихой и распутный сидхе. Кто не боится потерять милость Богини, если не для себя, так для женщин своего рода?
И хоть не было никакой необходимости делать это здесь и открыто, но пусть все видят: королева чтит обычаи. А единокровная сестра ее недавно принесла мужу близнецов – дивную и желанную редкость для любого Высокого Дома! Плодородно чрево дам из Дома Вереска – разве могут быть в этом сомнения?
Вереск коснулась губами твердого сморщенного соска, потянула в себя. На язык брызнула густая сладковатая влага.
– Будь благословенна, Вереск из Дома Дуба, – негромко сказала Лиддерел. – Милость Богини, осенившей меня, разделяю с тобой. Пусть семя упадет в благодатную почву, пусть млеко будет обильно, а радость нескончаема.
– Пусть, – прошептала Вереск, проглотив, – о, пусть так и будет…
Легко вскочив с колен, она снова поцеловала потеплевшую щеку Лиддерел, шепнула ей, торопливо затягивающей шнуровку:
– Еще поболтаем, хорошо? Так давно я не была в этом кэрне! Хочу увидеть всех-всех…
И упорхнула в сверкающий огнями шум, навстречу поклонам и восторгам, сознавая, как дивно хороша сейчас: тоже раскрасневшаяся, с блестящими от возбуждения глазами и распухшими губками, еще хранящими вкус материнства, сияющая отблеском Лиддерел Терновник. Той Лиддерел, которой в кои-то веки судьба и насмешливые боги подарили превосходство над ней, королевой Вереск, чье истинное имя больше не произносится.
Зимой темнеет рано. Холодные синие сумерки заглянули в окна задолго до того, как Женевьева закончила с бумагами, а впереди было столько дел! Главное, заглянуть еще раз в свою комнату, где столько нужных мелочей, о которых раньше не думалось в горячке, а теперь непонятно, как она прожила столько времени без любимой шкатулки с рукодельным припасом, без гребней и лент, сменных чулок, рубашек и еще одной шкатулки с ароматическими маслами и притираниями.
– Принесите свечей, Агнеса, – попросила Женевьева, потирая уставшие глаза пальцами.
Экономка, высохшим корявым деревом застывшая у двери, недовольно поджала и без того узкие губы.
– Нет свечей, госпожа.
– Как нет? – растерялась Женевьева. – Недавно еще был изрядный запас, я проверяла.
– Вот так вот и нет, – буркнула экономка, глядя мимо Женевьевы в угол баронского кабинета, изрядно, кстати, заросший паутиной, чего раньше тоже не водилось. – Господа инквизиторы да наши, из монастыря, когда тут гостили, все пожгли. И чернил исписали уйму, словно пили их да пергаментом закусывали.
– Хорошо, Агнеса, – учтиво сказала Женевьева, которой не верилось, чтобы несколько человек извели целую кладовую свечей, но ссориться с экономкой тоже не хотелось, – тогда заправьте лампу маслом и поставьте здесь. Вы же видите, стемнело.
– И масла тоже не слишком много осталось, – с угрюмым вызовом проговорила Агнеса, перебирая в пальцах край передника. – При господине бароне, упокой его Благодать, такого заведения не было, чтобы за бумагами при лампе сидеть. День для этого есть. А ну как, не ровен час, полыхнет чего?
Женевьева, поняв, что над ней просто издеваются, вспыхнула беспомощной злостью и открыла уже рот, чтобы поставить нахалку на место, но в этот миг из кресла под окном прозвучал холодный голос Эрека:
– Как видно, Агнеса, вы не слишком хорошая экономка, если не можете найти несколько свечей для своей хозяйки. А уж давать ей указания – и вовсе верх неприличия. Прав был светлый отец Экарний, когда предложил прислать монастырского управляющего помочь нам разобраться с делами. Матушка пока отказала ему, но если здесь не чтут волю покойного барона, избравшего ее в жены, тем лучше. Меньше будет забот нам, если делами замка займется монастырь.
И это сказал Эрек? Чуть не со слезами умолявший ее не делать как раз того, о чем сейчас говорил с такой презрительной легкостью? Свет небесный, где и когда он научился такому изящному лицемерию, такой презрительной холодности в манерах?
И то, чего Женевьева не могла добиться мягкостью, ее сыну удалось всего несколькими словами и скрытой в них угрозой. Подавившаяся очередной дерзостью Агнеса – Женевьева прямо видела, как слова застряли у нахалки в горле, перекатившись там комком, – присела в неуклюжем реверансе, буркнула что-то вроде «извольте подождать, гляну там…» и выскочила за дверь.
– Вы их распустили, матушка, – почтительно, но с укором проговорил Эрек, откладывая письмо от кого-то из купцов, с которыми Бринар вел торговлю шерстью. – Разве раньше она посмела бы так разговаривать?