Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 43)

– Изоль! Изо-оль…

Юный дурачок нашел свою невесту. И плевать ему, что дверь церкви глухо и тяжело хлопает за его спиной, а в глазах ланон ши, стоящей всего-то шагах в пяти от меня, разгорается такая сумасшедшая радость, что мне – мне! – жутко на это смотреть.

– Так-так-так, – отбивает носок туфельки по каменному полу. – И впрямь радостный день…

«Фьюить-фью-фьюи», – отзывается флейта в ее пальчиках, не смущаясь тем, что не поднесена к губам. Склоненная набок головка, две серебряные косы вьются по плечам, тонкая, легкая девочка глядит на рыцаря, обнимающего девушку в голубом. И плечи этой девушки дрожат, пока она прячет лицо на груди рыцаря.

– Радостна встреча сердец, что долго тянулись друг к другу, – то ли высвистывает флейта, то ли звучит нараспев нежный девичий голосок. – Если же встреча нежданна, то радостна будет вдвойне… Обернись, посмотри на меня, возлюбленный мой…

Кольстан… Это все-таки Кольстан! Я выдыхаю, выталкиваю из легких ставший густым и тягучим воздух, хрипло шепчу:

– Виннар, где второй?

– За алтарем, – отзывается северянин. – Так это все же он? Сопляк?

– Похоже… Ай да девочка… Мышка-Изоль!

Рыцаренок медленно поднимает голову от потерянной и обретенной невесты, в ясных голубых глазах плещется чистое, незамутненное удивление.

– Возлюбленный? Ваш? – И тут же поправляется, краснея от возмущения. – Твой? Да как ты смеешь, богомерзкая нечисть?! Я не знаю тебя, клянусь Единым!

Одно радует: в руках у этого дурня обнаженный меч. Тот самый, благословленный епископом и, что сейчас важнее, железный. Может, и обойдется?

– Нечисть? – ломким, непонимающим голосом переспрашивает ланон ши. – Не-чисть…

«Фьюить-фюить-фью», – высвистывает сама по себе флейта. Вороны, усевшиеся было на алтаре, заполошно взмывают в воздух и мечутся по церкви, прежде чем вылететь наружу с последними осколками стекла. Как я их понимаю – сам бы сейчас рванул куда-нибудь подальше.

Виннар неожиданно тихо для такой громадины шагает вперед, еще раз и еще, пробираясь к алтарю… А воздух церкви заполняют, кружась теплой душистой метелью, лепестки.

– Я – нечисть? – слышу сквозь нарастающую белую круговерть. – Я?!

«Он не сказал ей своего имени, – четко и ясно думаю я, пока пальцы плетут ловчую сеть заклятия. – Иначе она давным-давно призвала бы его, потянув за крючок. Но какова серая мышка!»

Мышка Изоль стоит, обернувшись к нам лицом, опираясь спиной на неширокую, но гордо выпяченную грудь мессира Кольстана. И вправду не красавица: тоненькая, блекло-светленькая, с худеньким остроносым личиком… А ведь они похожи! Только ланон ши – нежный бутон, а эта – невзрачный сорнячок. Умненький сорнячок, цепкий, вон как сверкают серые глазки. И на личике ни тени страха… Что там Виннар тянет? Я бросаю единственный взгляд к алтарю, не глядя на свои руки – два паука, вяжущих сеть из чужой смерти и ужаса. И того и другого здесь хватает, но чаровать тяжело, нити скользят, как живые, выворачиваются из пальцев, каждое движение надо повторять по несколько раз…

– Так ты не знаешь меня? – с тихой нежностью говорит ланон ши. – Ты, наверное, знаешь только ту, что сейчас стоит рядом? Тогда я спрошу ее. Скажи, девочка, сладка ли краденая любовь?

– Тебе виднее, – ясно и четко отзывается Изоль. – Разве не ты приворожила мессира рыцаря, опутав подлыми чарами?

Умница, не зовет его по имени. Виннар выходит из-за алтаря, лицо застыло так, что я все понимаю без слов. Жаль. Но на одного меньше вытаскивать, если что. Рори сидит в стороне, он слишком близко к Темной Деве, в руках у северянина блестит еще один нож. Нет, слишком опасно, и Виннар понимает это сам, колеблется – и упускает момент. Ланон ши скользит вперед, еще ближе к рыцарю с ведьмочкой – и сидящему у стены Рори.

– Ча-ра-ми, – нараспев повторяет ланон ши. – О, насчет чар тебе виднее, конечно…

Мы тут явно лишние. Виннар боком подбирается к Рори, шумя не больше, чем крадущийся кот. У меня в ладони дрожит заклятие – нехорошее заклятие, сплетенное не наспех, старательно, и все-таки словно клубок тонких змей пытаюсь удержать, а они вырываются, ползут между пальцами, каждая в свою сторону, и вот-вот ужалят меня же.

– Значит, это я его зачаровала, да? Тогда скажи мне, девочка, – голос ланон ши так сладок и мил, что меня снова пробирает мороз, – почему он помнит тебя, а не меня? Расскажи нам про подлые чары, дитя… Стой на месте, воин, – проклятье, это уже Виннару! – Стой на месте или смотри, как он умирает.

Тонкие пальчики ловят что-то в воздухе, тянут невидимую нить – Рори глухо вскрикивает, выгибается, будто его тянут за сердце, и опять оседает, пытаясь ухватиться за гладкую стену. Виннар замирает на половине шага, потом медленно ставит ногу на пол, отодвигается назад. По три шага от него до меня и Рори. Пять шагов от меня до ланон ши и еще пять – от нее до Кольстана с Изоль.

Церковь кажется огромной и пустой, только виднеются сквозь яблоневую метель куклы, брошенные злой, капризной девчонкой. Куклам холодно и страшно, они все дальше уходят по темной дорожке, бегущей наперегонки с черным ручьем под нежный посвист флейты, слышной только им. Каждому – своя колыбельная. И когда еще один ручей иссякает и не остается ничего, кроме колыбельной и яблоневого цвета, очередная кукла перестает бояться, на ее лице расплывается тихая глупая улыбка, а я вижу новое серебристое облачко, окруженное темным ореолом.

Глава 15

Флейта ланон ши. Неласковый полдень

– Леди Изоль? – удивленно спрашивает рыцаренок, обнимая девчонку за плечи и пытаясь повернуть к себе. – О чем она говорит?

– О да, о чем я говорю? – усмехается ланон ши.

На стенах – ледяная изморозь, и кажется, будто с каждым ударом сердца становится холоднее. Но пар изо рта не идет, значит – морок. Все морок! Это же фэйри! Она стоит спиной ко мне, как раз между мной и Виннаром, только северянин на шаг ближе. Позади алтарь, и, будь я священником Единого… Впрочем, будь я священником, она бы меня к алтарю не подпустила.

– Ты прав, проводник уходящих, – говорит она, не оборачиваясь, и голос ее не теплее заледеневших стен. – Это был Бельтайн. Хмельной Бельтайн, ликующий скрипками, флейтой и танцами у костров, пахнущий яблоневым цветом и сладостью поцелуев. Кто пляшет у дерева, обвивая его лентами? Ты часто присматривался? Кого только не увидишь в толпе… Я всего лишь хотела повеселиться, в эту ночь мир между всем живущим, если оно славит Королей Дуба и Остролиста. Я лишь хотела…

Голос ее стихает, сливаясь со свистом флейты, еле слышно поднывающей в тонких пальчиках, белое платье серебрится, словно покрыто инеем.

– Ты зачаровала его, – безнадежно громко и звонко обрывает ее Изоль. – Украла его сердце, опутала чарами, заставила поклясться!

– Заставила? – с томным удивлением отзывается яблоневая дева. – Так верни ему память, и пусть скажет сам, принуждала ли я его к клятве.

Изоль фыркает, совсем неподобающе для благородной дамы. Ну да, верить слову фэйри… Конечно, она не заставляла этого дурачка, он сам преподнес ей сердце и клятву на ладошке. Но почему поклялась она? И вправду хмельное безумие Великой ночи или тут что-то другое?

– Госпожа, – угрюмо подает голос Виннар, – вы нашли того, кого искали. Так отпустите нас, прошу.

– Вас? – с ледяным весельем спрашивает фэйри. – Или его? Кто он тебе, что ты так печешься о нем, северянин? Сын? Родич?

– Он мой человек, – хмуро отзывается Виннар. – Мы клялись друг другу в верности, он сын моего побратима. Я взываю к справедливости, госпожа.

– Справедливо ли отнимать у охотника взятую добычу? – звенит насмешливый лед. – Впрочем, ты пришел сюда сам. Останешься вместо него по доброй воле?

– Не вздумай, – быстро говорю я.

– По доброй воле? – медленно повторяет северянин. – И вы отпустите его без вреда и наложенных уз?

Темнит северянин. Рори ему, конечно, ближе всех нас, вместе взятых, но чтобы жертвовать жизнью? Разве что и впрямь сын побратима ему как родной – это же Север. Но, пока он говорит, я опускаю руку – черно-дымчатые, только мне одному видные змейки стекают с пальцев на каменный пол.

– Не вздумай, – повторяю я. – Оба не уйдете.

– Почему же?

Она так и говорит, не поворачиваясь, словно не может оторваться от созерцания мессира Кольстана и его невесты.

– Душа, отданная добровольно, редкая ценность. Я отпущу мальчишку, если воин отдаст себя взамен. А ты, ведун, никого не хочешь выкупить? Какую-нибудь невинную деву…

– А я себе не принадлежу. – Усмехаюсь. – Ни телом, ни душой. И мои хозяева имуществом не делятся. Хотя было бы забавно, поспорь ты с ними.

– О, я бы поспорила, – быстро и весело откликается она. – Если не с одним, так с другим уж точно. Впрочем, это дурной тон – отнимать у сородича избранное им… И, скажи мне, ведун, разве не сладки поцелуи фэйри? Сравнятся ли они со страстью вашего народа?

…Узкие губы, пахнущие травами и – самую малость – вином. Тонкие, жесткие, всегда готовые скривиться в усмешке. Прищур глаз – все оттенки зелени, от весенней травы до гнилого болота – смотря что гуляет в душе. Лицо – увидишь в толпе и пройдешь мимо, а через несколько шагов остановишься, и сердце взвоет от непонятной ледяной тоски по тому, что было так близко – и вот его нет и никогда не будет. Излом бровей. Руки, танцующие над ретортами или окровавленной плотью. Плечи под тонкой рубашкой. А поцелуи… Я не помню их. Должен бы – но не помню.