Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 45)
Ветер ломает ветви деревьев, швыряет какие-то комки, и я понимаю, что это птицы, лишь когда ворон в вышине отзывается их писку карканьем. Ветер, тугой, холодный, обтекает меня, рвется к ясеню с ивой, и я вижу его струи, несущие смерть, но ничего не успеваю. Где-то далеко, все так же невыносимо далеко, юный рыцаренок роняет на пол епископский меч и обнимает девчонку-сорнячок, закрывая ее собой от ветра, подставляясь под хлещущие струи. И ветер обрывается – в лесу снова тихо, смертельно тихо, и наконец-то все складывается как надо: плавно опускающаяся с моих пальцев сеть, Виннар в паре шагов – и поднятый им с пола нож. И – точно как незадолго до этого – быстрый взмах рукой.
Ланон ши кричит, тонко и пронзительно, как умирающая от стрелы лань. Моя сеть опутывает ее, и темные ручейки, текущие от стволов, иссякают. Я шагаю вперед, закусив губу, чтобы не кричать от полосующей сердце тоски. Девочка, нежная, светлая, как яблоневый бутон, опускается на черную гниль палой листвы. Под холмиком едва наметившейся груди торчит нож Виннара, и ткань вокруг не мокра от крови, а будто растаяла: в дыру видна чернота – то ли обгоревшая кожа, то ли уголь.
– Ты такой же, – шепчет она, не пытаясь подняться с каменного пола, залитого разноцветными лучами из разбитых витражей, и лес вокруг тает, как тяжелый сон, от которого едва проснулся и еще не осознаешь уходящего, еще наполовину в нем… – Тоже хочешь свободы. А мы… Мы хотим любви, вашей любви – горячей, живой… Все еще живой… Он так смотрел на меня в свете костра, как никто… никогда… как на смерть и жизнь сразу. Он… сам… пошел… Я не чаровала, клянусь…
– Я верю, – хрипло говорю я, опускаясь рядом на колено. – Верю, да…
– Мы просто хотим любви, – повторяет она детским голосом, и кровь, текущая из уголка рта, пачкает белое платье. – Держим вас, чтобы уберечь, защитить, чтобы любить… Всегда любить, вечно…
– Нет! – кричит кто-то сзади. – Убейте ее! Он умрет! Она заберет его!
– Так не выходит, – говорю я, склоняясь еще ниже. – Мы не любим насильно, дева. Это не любовь, это корни, которые не дают сдвинуться с места. Они хороши для деревьев, не для нас. Отпусти его, прошу. Отпусти всех, кто еще жив. Пусть он вспоминает тебя до конца жизни – чем не месть?
– Ты… понимаешь… – улыбается она. – Ты прав… Тоже знаешь, как это, да? Я… отпущу. Просто обидно… Я хотела увести его с собой, любить, дать счастье…
– Нам не дают счастье как милость, – говорю я, грея в руках маленькую холодную ладошку. – Мы берем сами. И сами отдаем – сколько можем, и даже больше.
– Значит, вы выросли…
Она прикрывает глаза. Я же, напротив, поднимаю взгляд, легонько качаю головой. Виннар нехотя опускает меч.
– Не бойся, воин, – журчит иссякающий ручей. – Я не заберу твоего спутника. Но тебе не простится. Бойся спать под яблонями, бойся их плодов и листьев, тени ветвей и…
Она кашляет и выгибается, улыбаясь болезненно и жалко. От ножа тянет дымом, и я берусь за рукоять, но слышу хриплое предупреждение аугдольвца:
– Осторожно, ворлок…
– Ты знаешь, – шепчет она, не открывая глаз. – Сделай это, проводник. Дай мне уйти. Я клянусь, что не заберу никого…
– Леанон!
Кольстан отталкивает меня, падая рядом на колени. Прижимается губами к ладони фэйри, то ли плача, то ли скуля как щенок. Выдыхает единым стоном:
– Леано-о-о-он…
– Ты вспомнил, – улыбается она, все так же не открывая глаз. – Теперь уже не забудешь. Никогда не забудешь. Мой мальчик у костра…
– Кольстан! Меня зовут Кольстан!
Дурак. Непредставимый, невозможный, я даже не верю, что он это делает…
– Нет! Коль! – кричит Изоль, пытаясь подняться. – Не говори…
– Меня зовут Кольстан, – шепчет мальчишка. – Я люблю тебя. Я уйду с тобой. Леанон, моя Леанон…
– Заканчивай, ведун, – просит она, не открывая глаз. – Прошу. Ради того, кто и сейчас твой щит. Того, кто отпустил…
– Виннар, убери мальчишку, – говорю я.
Но рыцарь сбрасывает руку северянина, поворачивается ко мне:
– Что? О чем она просит?
– О смерти, болван, – не выдерживаю я. – От таких ран не исцеляются. Хочешь, чтоб она умирала долго и в муках? Это для нас железо холодное, а ее оно жжет, как угли.
Вскрикнув, он пытается вытащить нож, но Виннар просто заламывает локти рыцаренка назад, легко удерживая почти на весу.
– Не поможет, – говорю я, едва сдерживая злость. – Можешь спросить у нее. Проклятье, ты же выбрал! Ей не дает умереть только клятва.
– Он прав, любовь моя, – нежно говорит фэйри, и я знаю, чего ей стоит эта нежность – с раскаленным железом в сердце. – Отпусти меня. Просто отпусти. Ты свободен – отпусти и меня…
– Леанон… – всхлипывает мальчишка, давясь воздухом. – Уберите руки… Леанон, я люблю тебя…
– Тогда отпусти ее, щенок дурной! – рычит ему в ухо Виннар. – Хватит измываться! Она уже мертва!
И это наконец помогает. Тихо и ровно, словно внутри него что-то сломалось, Кольстан повторяет за мной разрешение от клятвы, а потом Виннар отпускает его локти, и мальчишка падает на колени, держа руку фэйри Леанон, пока я вытаскиваю нож – и снова вонзаю его в твердую, с трудом поддающуюся плоть.
Ничего не происходит – поначалу. Просто смотрит в серость каменного свода, в самую его высь, мертвая девочка с прозрачно-белым лицом, и нечего сказать, и сделать уже нечего…
– Вынеси ее, – с трудом говорю я, вспоминая, что нужно. – Вынеси во двор, положи на землю.
Кольстан пытается поднять тело, оскальзывается в луже крови: не фэйри, человеческой, едва не падает. Мотает головой, отказываясь от предложенной руки Виннара. Наконец, поднимает на руки и идет к выходу, путаясь в белом платье ланон ши, волочащемся по полу.
Виннар, хмыкнув, перекидывает через плечо так и не пришедшего в себя Рори. Я задерживаюсь возле Изоль. Девчонка сидит прямо на камне, обняв колени руками, уткнувшись в них лицом. Я трогаю худенькое плечико, говорю мягко, как могу:
– Идемте, госпожа. Вам не следует здесь оставаться.
– Самое место, – огрызается она дрожащим голосом. – Лучше бы…
Голос срывается, и я вздыхаю:
– Лучше бы что? Умереть и вам? Глупость, госпожа. Вы живы, многим здесь повезло куда меньше. Идемте. Он будет ненавидеть вас. А потом вспомнит, что любит.
– Он никогда ее не забудет, – помолчав, говорит Изоль, поднимаясь с пола и отряхивая платье.
– Не забудет, – соглашаюсь я. – Но женится, скорее всего, на вас. Если и дальше будете умницей.
– Вы… тоже не верите? Что я его люблю?
Вместо ответа я пожимаю плечами. Потом все-таки открываю рот, чтобы изречь совершенную ерунду, которая нужна ей сейчас:
– Главное, что он это знает. Дайте боли утихнуть, госпожа. Есть время для смерти – будет и для жизни.
Мы выходим из церкви, и Изоль преспокойно идет сама, осторожно обходя лужи крови, трупы с перерезанным горлом и просто бесчувственные тела, но на крыльце ей вдруг нужно опереться на мою руку. Хмыкнув, я почти выношу хитрую бестию во двор.
Кольстан стоит на коленях посреди двора, не замечая, кажется, ни дядюшки, ни Виннара с Рори, ни меня. Перед ним на земле тает тело ланон ши. Просто тает, как льдина на солнце, стремительно и жутко, пока, наконец не впитывается в землю, оставляя влажное пятно. И только тогда Кольстан поднимает на меня невидящий взгляд. Шепчет:
– И это… всё? Как же…
– Она фэйри, – говорю я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, вообще ничего. – Они уходят иначе, мессир. Вы ничего не могли сделать.
И все заканчивается. Нет, нас еще какое-то время пытаются задержать, но я ловлю взгляд Виннара, и северянину, похоже, хочется уехать не меньше, чем мне. Обещанные деньги выплачивает дядюшка, не пытаясь даже узнать, что случилось в церкви. Ну и правильно, пусть спросит Изоль – та уж точно не скажет лишнего, умная серая мышка. Один золотой Виннар возвращает обратно – на похороны своего парня, и нас заверяют, что, конечно, все будет в лучшем виде, пусть господа вольные клинки не беспокоятся…
Когда мы наконец уезжаем, уже наступает вечер. У меня так и чешется между лопатками, словно кто-то уже прицелился из арбалета. Инквизиториум появится самое позднее через пару дней, а может объявиться и завтра, так что лучше бы нам убраться подальше, но Рори еще слишком плох, и мы останавливаемся на ночлег у ручья. Виннар внимательно оглядывает деревья неподалеку, хмыкает. Ну да, яблонь нет. Я бы тоже на его месте беспокоился.
– Как думаешь, куда они уходят? – спрашивает он меня позже, укутав Рори парой одеял и влив в парня изрядную порцию крепкого вина. – Альвы…
Я пожимаю плечами.