Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 42)
Говори что хочешь, маленькая дрянь. Смейся, издевайся, играй словами. Время работает против меня, но и тебе оно не друг. Если сюда подоспеют церковные овчарки, я-то уйду, а вот куда ты денешься со своих земель? Да и в церкви тебе несладко… Где же второй? И где девчонка? Благородная леди – это не местные простушки, ланон ши не могла ее не заметить. А заметив… Что-то не так, и я пытаюсь понять – что.
– Но… – говорит вдруг фэйри. – Может, ты и прав. Только скажи мне, ведун, какой кары заслуживает клятвопреступник?
Вопрос с подвохом, а иных у Волшебного народа и не бывает. Я пожимаю плечами:
– Смотря чем он клялся, госпожа. И о чем была клятва…
Ответ, похоже, неверный – она презрительно качает головой, и носок туфельки покачивается в такт.
– Нет клятв малых и больших, ведун. – В голосе звенит лед, разбивается на острые осколки. – Тебе ли этого не знать? Он клялся, что будет моим телом и душой. Что не поднимет на другую взгляда любви, не коснется чужих рук и губ, не даст иных обетов, кроме данных мне. Он клялся – и взял в том же клятву с меня.
Темно безумие ее глаз, как самый темный и глубокий омут, и от ее слов меня пробирает мороз, потому что я понимаю, о чем она говорит. Я сказал, что изменивший ланон ши – дурак? О нет! Трижды три раза глупец, да слов не хватит описать его глупость. Он связал ее клятвой. Это не сила Истинного Света пьет ее душу, а данная клятва, которую попытался разорвать… кто? Покажите мне его – сам преподнесу Темной Деве, своими руками. За плечом сопит Виннар, а вокруг что-то течет, меняется, скользит почти неуловимо, так что если не прислушаться…
– Госпожа, – вдруг подает голос северянин. – Простите, если мои слова неучтивы, но зачем карать невиновных? Здесь мои люди, они уж точно вас ничем не оскорбили, да им бы в голову не пришло оскорбить столь прекрасную леди, чья красота ярче солнца и нежнее звезд…
Что он несет? Я набираю воздуха в грудь, чтобы рявкнуть на этого болвана, но замираю и медленно выдыхаю, закрыв уже открытый было рот. Это не Виннар болван, а я! Девчонка на коленях у Рори! Это не подавальщица, это вообще не деревенская девица… Морок плывет и тает, вот под серым суконным платьем просвечивает нежно-голубая ткань, вьется по краю подола золотая тесьма… Проклятого ради! Изоль? Дама Изоль, неслучившаяся монашка? Колдунья?!
Виннар несет что-то несуразное, восхищенно-почтительное, будто ручного медведя научили говорить, и вот он порыкивает, переминаясь с ноги на ногу, почти слышно, как мозги скрипят… Ах ты ж, зараза! Раньше меня увидел, что делает эта паршивка, – а все поленом прикидывался!
Плечи Изоль под наброшенным плащом дрожат, и я поспешно отвожу взгляд, чтоб и ланон ши не взбрело в голову глянуть туда. Давай, девочка… Может, выберешься под мороком? Вряд ли… Но если ты ведьмочка, понятно, почему фэйри не опутала тебя своей песней смерти. Ты, значит, затаилась, а теперь услышала, что за чужаками-наемниками пришли – и решила проскользнуть к выходу? Нет, все равно что-то не сходится, не складывается узор… Хватит, Виннар, только хуже будет!
Я немного не успеваю. Северянин замолкает, будто поперхнувшись очередной неуклюжей похвалой, хрипит, поднимая руки к горлу.
– Нет, – бросаю я, шагая в сторону так, чтоб закрыть его. – Нет, госпожа. Над нами не ваша власть…
– Моя власть над каждым, кто слышит меня, – журчит ручеек черной как смола воды, медленно льется между камней.
Это не черная вода – я ошибся. Это кровь…
– Нет, – выплевываю я, поднимая руку с травой в перчатке и сжимая ладонь в кулак, чтобы сухие стебли снова вонзились в кожу. – Не твоя земля. Не твой человек. И наша кровь тоже не твоя.
Сдавленно хрипит Виннар, но пока еще держится, а слева – нельзя туда глядеть, нельзя… – слева еле слышно шуршит серенькое суконное платье, падает с худеньких острых плечиков теплый плащ северянина Рори… Маленькая мышка крадется к выходу. Маленькая, серенькая, совсем незаметная… Кому нужна мышка? Ни-ко-му…
Я собираю силу и бью наотмашь – глупо, отчаянно, наугад… Веришь мне, что глупо и наугад, правда? Вот он я – человеческий ведун! Моя кровь сладка, слаще всего, что ты пробовала, дева – яблоневый цвет. Смотри на меня! Что тебе за дело, крадется ли к выходу, укутавшись ветошью морока, маленькая мышка?
Виннар за моей спиной падает на колени, пытается отвести невидимые руки от горла – мне не нужно его видеть, чтобы знать это. Холодным острым бликом играет солнце на тонкой серебряной дудочке у губ ланон ши.
Мир вокруг бледнеет и тает, сереет обморочным сумраком, качается, стынет метельчатой круговертью в глазах… То ли шумят снаружи церкви вороньи крылья, то ли кровь бьет в голову, но сквозь жуткий немолчный шелест, затмевающий мир вокруг, пробиваются, льются холодно и чисто слова, которые некому сказать:
Вороны охотятся за мышкой, за маленькой мышкой Изоль, за змейкой Изоль, если уж совсем начистоту… Почему за змейкой? А потому что у мышки нет ядовитых зубов. Слушай, Ворон Грель, слушай, что поет тебе Темная Дева, пока кружатся яблоневые лепестки, не позволяя ни вдохнуть, ни поднять руки. Песня ланон ши, как смерть, у каждого своя собственная. Интересно, что сейчас слышит Виннар? И что – Изоль?
Хватит! Не смей, тварь! Не тебе говорить… об этом… Это морок! Просто морок, лично для тебя, Грель. Наверняка северянин слышит совсем другое. Северянин… как же его зовут? И девчонка. И наемники… Я пришел сюда за ними. И плевать, что тонкие алые проколы на запястьях сочатся кровью, которая сразу исчезает, будто слизанная острым шершавым язычком…
– Тяжелы печати на твоей душе, ведун, – издевательски звенит битый хрусталь, ломкий, острый, прозрачный хрусталь… – Но ты же сам хотел снять их, верно? Я могу. Правда, вместе с кровью, но ты же так долго молил о смерти. Звал ее, просил освободить… Что ж теперь отказываешь ей?
«Не ей, а тебе», – вертится на языке, но я не трачу сил на разговоры. Печати? Значит, она видит их. И что? Как это можно использовать? Отец отдал мою жизнь Керену, но, когда в опустевший замок ломились церковники, он заключил еще один договор – на мое посмертие. Никогда Воронье Гнездо не станет добычей Бринаров, а я – все равно отрезанный ломоть, брошенный адским псам. Тебе не взять мою душу, госпожа диких яблонь, но я и тело отдавать не собираюсь.
– Отказываю, – шепчу я все-таки, собирая уплывающую куда-то силу. – Хорошо поешь, детка, но до нее тебе далеко. Госпожа Смерть поет слаще, я слышал не раз…
Перчатка на моей руке тлеет, потом рассыпается сухим прахом – это выделанная телячья кожа-то! В окровавленной ладони сухие стебельки бессмертника, хрупкие соцветия рассыпаются тонкой пылью, лезут в ноздри и горло… но от этой горькой пыли легче дышать, и в глазах уже не так темнеет, а невидимые клыки отпускают запястья.
– Хорошо поешь, – повторяю я. – Теперь послушай мою песню. Убей меня – и никогда не вернешься к своим лесным яблоням. Ты, связавшая себя клятвой с человеческим отродьем, не узнав даже его имени… Как это было, Дева? Он украл твое сердце песней? Поймал, словно птицу ладонью, в хмельных огнях Бельтайна, когда фэйри ходят среди людей? Как могла ты, Темная Госпожа…
– Замолчи!!! – пронзительно кричит она.
Витражи наверху осыпаются разноцветным дождем на пол церкви и склоненные головы, а в проемы окон врывается ледяной ветер.
– Хотел бы я глянуть на него, – усмехаюсь я, чувствуя, как теплая струйка крови течет по губам. – На того, кто растоптал твое сердце, как кислое дикое яблочко, попавшее под сапог.
Люди у стены, что ближе ко мне, мягко оседают на пол: не падают, остаются сидеть, просто совсем иначе опускаются плечи, расплывается лицо, обмякает тело… Но я не собирался спасать всех. Эти и так слишком далеко ушли по темной дороге, если поддались первыми. Зато Изоль, серая мышка Изоль уже почти у выхода…
– Ты пришел за своими людьми, человек с севера, – говорит вдруг ланон ши почти спокойно, глядя мимо меня. – Так увидишь их смерть.
– Тварь! – рычит сзади Виннар. – Спустись вниз, на тебя у меня хватит крови.
Длинный охотничий нож летит вверх – хорош замах у северянина, аж завидно! – почти касается белого облачка платья… Застывает в хрупких пальчиках, подрагивая. Ланон ши держит его за роговую рукоятку, брезгливо морщится от близости железа, но не бросает, ждет чего-то. В одной руке – нож, в другой – дудочка. Вот, еще немного, наклонись вперед… Выбивая последние стеклянные лоскуты, с тугим ударом ветра влетают под купол черные комки перьев и мрака. Вскрик! Острые когти, мощные клювы – в лицо! В руки! Есть! Летит вниз серебряная искорка, падает на пол у подножия алтаря, и тут же, будто в насмешку, раздается от двери срывающийся на фальцет голос рыцаренка:
– Изоль!
– Болва-а-ан, – выдыхает Виннар, и прибавить тут нечего.
Я бы все равно не успел. Легко скользит вниз бело-розовый лепесток яблони, но быстро – я и шевельнуться не успеваю, как она уже стоит внизу, крутя в руках свою дудочку. А из-под купола падают, кружась, осыпая нас черным снегом, клочья перьев – и сердце давит глухая тоска. В нем, в сердце, прочно сидит острый крючок, потяни – и пойду на край света, поползу, ломая ногти и кусая губы… Я не твоя добыча, Темная Дева, но и мне не сорваться с крючка.