Дамир Янсуфин – Тени Гнилых Топей. Клятва чёрного хана (страница 2)

— ...а теперь иди и правь, — закончил за неё Уриэль с грустной усмешкой. — Да, это его слова. Он говорил: «Война — это ремесло солдата. Мир — это искусство царя».

Он последний раз взглянул на портрет отца, и ему показалось, что Леонардо чуть заметно кивнул ему. Уриэль тряхнул головой, отгоняя наваждение, и улыбнулся жене.

— Ладно. У нас сегодня праздник. Пойдём, покажемся народу на балконе. А потом я издам указ: семь дней гулять, есть, пить и веселиться всей Тартарии. От Тобольска до самых восточных морей!

— Семь дней? — Клавдия лукаво прищурилась. — А не лопнет казна?

— Казна лопнет, если народ разлюбит царя, — ответил Уриэль. — А любовь, как говорил наш предок Тайбер, покупается не золотом, а справедливостью и щедростью. Пойдём!

Он взял её за руку, и они вышли на широкий балкон, увитый первыми весенними цветами.

Внизу, на площади, уже собралась огромная толпа. Увидев Царя и Царицу, народ взревел так, что задрожали стёкла.

Уриэль поднял руку, приветствуя подданных. Солнце заливало его фигуру золотом. Он стоял — молодой, гордый, счастливый. Империя лежала у его ног. Впереди была целая жизнь.

И никто на этой площади не знал, что далеко-далеко, на южных границах Тартарии, из знойных песков Бухары уже вышли первые отряды человека по имени Кучум. И что ветер, шелестящий знамёнами, доносит не только запах весны, но и смутный отзвук грядущей беды.

Но это всё будет потом. А сегодня — в великой Тартарии был праздник.

Глава 2. Дети Тумана

Далеко-далеко от белокаменного величия Тобольска, от его базаров, храмов и мощёных улиц, там, где кончались последние тракты Великой Тартарии, лежала земля, которую даже имперские картографы обозначали неохотно. «Топи Гнилые» — значилось на пергаментах размашистой вязью, и ниже, мелким почерком, приписка: «Населены дикими сыбырами. К торговле не пригодны. К службе государевой не годны. К сбору податей — терпимы, но с осторожностью».

Это был мир, сотканный из тумана, воды и вековой, нерастраченной злобы.

Весна сюда приходила не солнечными днями и звоном капели, а медленным, болезненным пробуждением: гнилые снега сползали в чёрную воду, обнажая прошлогоднюю осоку, мёртвую и ломкую, словно кости. Земля здесь никогда не была твёрдой — она чавкала под ногами, дышала ядовитыми испарениями и рождала лишь кривые, чахлые берёзы, облепленные мхом-бородачом. Воздух, густой и сладковатый от гнили, даже в мороз был пропитан сыростью, от которой у чужаков начинался кашель, переходящий в горячку. А главными хозяевами этого места, истинными владыками, перед которыми трепетало всё живое, были комары. Весной и летом они вставали с болот такой плотной, звенящей тучей, что солнце меркло. Зимой же их сменял холод — не тот бодрящий, сухой мороз Тобольска, а пронизывающая до костей ледяная мгла, что ползла от самой воды и забиралась под любую шкуру.

Здесь, на островках относительно твёрдой земли, среди бескрайних трясин, и жило Племя. Они называли себя просто — Сыбыры. Никто из них не ведал и не хотел ведать, что где-то есть Великая Тартария с могучими Септимами. Для них существовал только их остров, их род и их идолы. Сходство со строителями Тобольска было лишь в нескольких словах, что звучали отдалённо похоже, да в раскосом разрезе тёмных, как болотная вода, глаз. Но тартарский язык они понимали с трудом, коверкая его так, что сборщики дани плевались. Да и сами тартары, случись им увидеть этих своих дальних родственников, в ужасе бы открестились: уж слишком дик был их облик, слишком грубы лица, слишком страшен быт.

Поселение, или, как они сами его называли, Корт, представляло собой десятка три приземистых землянок, врытых в склон холма. Крышами им служили пласты дёрна и камыша, отчего издалека жилища походили на могильные курганы. Дым от очагов не поднимался к небу, а стелился по земле, смешиваясь с туманом, пропитывая всё вокруг едким запахом горящего торфа и сырых шкур.

В центре Корта, на утоптанной площадке, высился грубо вытесанный из цельного дуба идол. Он изображал трёхликое существо с пустыми глазницами и оскаленной пастью, из которой торчали настоящие волчьи клыки. Ему поклонялись, у него просили удачи в охоте и защиты от злых духов, которых здесь было — что комарья. Имя ему было Урман-Ата — Отец Леса и Болота. Подножие идола было бурым от запёкшейся крови: охотники, возвращаясь с добычей, всегда мазали деревянные губы кровью первого убитого зверя, чтобы Урман-Ата не гневался.

Утро в Корте начиналось не с пения петухов — кур здесь не держали, слишком много лисиц и хорьков. Оно начиналось с ругани.

— Ты, сучье вымя, опять мои силки трогал?! — хриплый женский вопль разорвал тишину, вспугнув вороньё с голых ветвей.

Из одной землянки, кутаясь в драный заячий тулуп, выскочила грузная женщина с красным от гнева лицом по имени Ульпа. В руке она сжимала моток гнилой бечевы. Она неслась к соседней землянке, откуда уже вылезал её заспанный сосед — щуплый, но жилистый мужичонка по кличке Кирша-Косой.

— Да подавись ты своими силками! — огрызнулся он, почёсывая всклокоченную бороду. — Там всё равно петли гнилые. Мой малец в них только ногу запутал, а не зайца.

— Твой малец — безмозглый выродок, весь в тебя! — не унималась Ульпа. — Ты мне за нитки заплати! Давай шкуру беличью, что вчера добыл.

— Вот тебе шкура! — Кирша скрутил кукиш и плюнул под ноги бабе. — Я её Урман-Ате пожертвовал. Может, он тебе ума пошлёт, карга старая.

Ульпа взвыла так, что зазвенело в ушах, и запустила в соседа мотком. Тот увернулся с ловкостью куницы, и бечева шлёпнулась в лужу. На шум из других землянок начали высовываться заспанные, угрюмые лица. Кто-то ржал, кто-то вяло поддерживал одну из сторон. Никто и не думал разнимать — такая перепалка была здесь вместо утренней молитвы.

Взрослые мужчины, впрочем, не обращали на бабью ругань внимания. Они собирались у дальней землянки, что побольше и покрепче. Там жил Угрюм — старейшина, самый старый и, как считалось, самый мудрый, потому что дожил до седых волос и ещё мог натянуть лук. Угрюм сидел на корточках у входа, обстругивая ножом древко стрелы. Лицо его, изрезанное морщинами, было похоже на кору болотной сосны. Одет он был в вывернутую мехом внутрь волчью шкуру. Волчья пасть, нахлобученная на голову вместо капюшона, скалилась пустыми глазницами.

— Чего галдите, как бабы на сносях? — проворчал он, не поднимая глаз, когда к нему подошли охотники. — Зверьё распугаете.

— Да там Ульпа опять с Косым... — начал было молодой парень.

— Плевать, — оборвал Угрюм. — Дело есть. Вчера Бирюк на дальних топях лося видел. След свежий.

При имени Бирюка охотники оживились. Бирюк был лучшим следопытом в Корте. Угрюмый, вечно молчаливый здоровяк с выбитым в юности передним зубом, отчего его речь превратилась в зловещий присвист, он редко говорил, но если говорил — то по делу.

— Лось — это мясо, — произнёс Угрюм, строго оглядев мужчин. — Мясо — это жизнь. Снег сошёл, комары ещё не встали. Сейчас идти надо. Завтра уже кровососы такое устроят — носа не высунешь.

— А дань? — вдруг спросил кто-то из задних рядов. Голос был неуверенный, почти испуганный.

Все замолчали. Угрюм медленно поднял глаза, и взгляд его стал тяжёлым, как свинец.

— Дань... — протянул он, сплюнув на землю. — Как снег совсем сойдёт, так опять придут. Тартарские выродки. Ца-арские. — Последнее слово он выговорил с особым отвращением, как ругательство.

— Может, не придут в этот раз? — с надеждой спросил тот же голос. — Дороги-то развезло. Мостки, поди, все сгнили.

— Они везде пролезут, — зло бросил Угрюм. — Как глисты. Помните прошлый раз? Пришли втроём. Мы их чуть в болоте не утопили.

По толпе прошёл одобрительный гул. Прошлая осень была для племени предметом особой гордости. Трое сборщиков дани, вооружённые саблями, но измученные долгой дорогой, едва унесли ноги. В них летели камни из пращей, комья грязи, а вдогонку неслись проклятия и вой шамана. Они ушли без единой шкурки, и целых три месяца после этого сыбыры чувствовали себя хозяевами. Но потом, по первому снегу, явился отряд. Не трое. Два десятка всадников в полном вооружении, с огненными палками, что изрыгали гром и убивали на расстоянии. И тогда Корт заплатил. Заплатил вдвойне — за себя и за ту дерзость. Отдали лучшие меха, сушёное мясо, даже несколько медных котлов. В тот день Бирюк ушёл в лес и выл как волк от бессилия.

— Они сильнее, — глухо произнёс Бирюк. Редкий случай, когда он заговорил. Все обернулись к нему. Он стоял, привалившись к дереву, и смотрел в землю. — У них железо. У них кони. У них этот... порох. А у нас — гнилые стрелы и злоба. С голыми руками на саблю не попрёшь.

— Мы — Сыбыры! — ударил себя в грудь Угрюм, и в глазах его вспыхнул фанатичный огонь. — Мы здесь были всегда! Ещё до того, как ихний Тобольск построили! Мы — дети Урман-Аты! А они — пришельцы.

— Пришельцы, которые могут нас перебить за один день, — тихо, но твёрдо сказал Бирюк. — Я не хочу умирать, Угрюм. И ты не хочешь. Поэтому, когда они придут снова... мы заплатим.

Повисла тягостная, звенящая тишина. Даже птицы, казалось, замолкли. Угрюм смотрел на Бирюка с ненавистью, но не мог найти слов, чтобы возразить. Потому что тот был прав.

Где-то за спинами охотников снова заверещала Ульпа, переключившаяся с Кирши на свою невестку, которая якобы недосолила юшку. Жизнь в Корте шла своим чередом: грязная, голодная, полная страха и взаимной неприязни. Они жили как дикари, потому что мир не оставил им другого выбора. Великая Тартария с её праздниками, победами и молодым царем Уриэлем была для них не родиной, а проклятием. Далекой, неведомой силой, которая лишь забирала последнее.