Дамир Янсуфин – Тени Гнилых Топей. Клятва чёрного хана (страница 1)
Дамир Янсуфин
Тени Гнилых Топей. Клятва чёрного хана
Книга I. Тартарский лев
Глава 1. Золотая весна
Тысяча пятьсот пятьдесят шестой год от Рождества Христова в Великой Тартарии встречали ликованием. Весна в тот год выдалась ранняя, щедрая, словно сама земля решила устелить дорогу победителю. Иртыш, ещё недавно скованный сизым льдом, взломался в одну ночь и теперь катил свои воды мимо белокаменных стен Тобольска, унося последние осколки зимы в суровые северные моря.
Столица гудела. Этот гул не был тревожным — так гудит улей, полный мёда и солнца. Торговцы на базарной площади, позабыв о товарах, били в бубны. Ремесленники, высыпавшие из мастерских, подбрасывали в воздух войлочные шапки, расшитые золотой нитью. Женщины в праздничных кафтанах, чьи рукава сияли всеми цветами восточных шелков, пели старые тартарские песни — те самые, что пели ещё праматери, провожая воинов Чингиса в Великий поход. От храмов, где в едином ладу соседствовали православные колокольни и минареты с полумесяцами, плыл густой, торжественный звон. Священники и муллы, забыв о вековых спорах, вышли на паперти и вместе благословляли этот день.
А причиной всему был он.
Великий молодой Царь всея Тартарии, Государь Тобольский, Хранитель Восточных Пределов и Повелитель Степи — Уриэль Септим Восьмой — возвращался домой.
Он въехал в город не через парадные Золотые ворота, как того требовал протокол, а через Восточные, у которых когда-то мальчишкой играл в войну с сыновьями бояр. Сейчас ему было двадцать четыре, и война перестала быть игрой. Его караван растянулся на добрую версту: сначала конная гвардия в сверкающих на солнце доспехах, чьи шлемы венчали конские хвосты, выкрашенные в алый цвет; затем пленные монгольские нойоны, шедшие пешком, но с гордо поднятыми головами — им оставили оружие, потому что Уриэль умел миловать врагов, обращая их в друзей; и, наконец, он сам.
Царь ехал верхом на вороном жеребце бухарских кровей по имени Нур-Гром. Конь прядал ушами и косил фиолетовым глазом на ревущую толпу, но шёл ровно, чувствуя спокойную руку седока. Уриэль был облачён в походный кафтан из тёмно-синего бархата, расшитого серебряными драконами — гербом дома Септимов. На плечах, поверх кафтана, лежала лёгкая кольчуга, помятая в бою под Каракорумом, но натёртая до блеска. Светлые, почти пепельные волосы царя, не стянутые в узел, падали на плечи, а на высоком лбу, чуть выше правой брови, алел свежий шрам — память о стреле, пущенной с крепостной стены.
Но ярче шрама сияли его глаза — цвета балтийского янтаря. Они были полны огня, юной гордости и того особого света, который бывает только у людей, вернувшихся живыми с великой войны.
— Слава Великому Тартарскому народу! — крикнул он, привстав на стременах.
Толпа взревела. Этот крик, подхваченный тысячами глоток, пронёсся над рекой, ударился о стены Кремля и рассыпался эхом по бескрайним просторам, что лежали за городом, — по лесам, степям и горам, над которыми никогда не заходило тартарское солнце.
Уриэль вдохнул полной грудью. Пахло мокрой землёй, конским потом и дымом костров, на которых жарили мясо для пира. Этот запах был для него лучшим благовонием.
Он обернулся к своему другу и воеводе, что ехал по правую руку, — суровому мужу лет сорока с выдубленным ветрами лицом и сединой в чёрной бороде. Боярин Вячеслав Мороз, правая рука царя в монгольском походе, ответил на его взгляд лёгкой усмешкой.
— Чего скалишься, Вячеслав Алексеич? — спросил Уриэль, чуть натянув поводья, чтобы дать толпе лучше себя разглядеть. — Или не рад, что домой вернулись?
— Рад, Государь, — голос Мороза был похож на скрежет точильного камня. — Только смотрю я на тебя и думаю: не загордись.
Уриэль рассмеялся — звонко, молодо.
— Сегодня можно! Сегодня я хочу, чтобы гордились все. Тайбер Септим, наш великий основатель, гордился бы мной! — он указал рукой в сторону цитадели, где над главной башней реял огромный стяг с серебряным драконом. — Мой отец, Леонардо Септим...
Голос его дрогнул. Всего на мгновение. Толпа этого не заметила, но Мороз заметил. Он нахмурился, но ничего не сказал.
Уриэль справился с собой и продолжил, вновь обращаясь к народу:
— Мой отец, Леонардо Септим, да примет его душа Вечный Свет, гордился бы мной! Он всегда говорил: «Монголия — это спина Тартарии. Если не укрепить спину, враг ударит в неё ножом». Мы укрепили! Мы возродили Каракорум! Отныне это не логово забытых ханов, а восточный форпост нашей державы!
Толпа вновь взорвалась криками. Кто-то запел гимн. Уриэль поднял руку, призывая к тишине, и добавил, сверкнув глазами:
— Так славьте же не меня — славьте себя, народ мой! Вы тот фундамент, на котором стоят Септимы. Ваша кровь, ваш пот, ваша вера — вот что построило Тартарию! Слава тартарским кузнецам, ковавшим наши мечи! Слава пахарям, чей хлеб кормил мою армию! Слава матерям, родившим храбрецов, что шли со мной на приступ! Слава великому народу!
Теперь уже ревели все. Даже Мороз, умудрённый жизнью циник, на мгновение ощутил ком в горле. Этот мальчишка, едва разменявший третий десяток, умел зажигать сердца. Не лестью, нет. Правдой.
Церемониальный проезд по городу длился около часа. Когда копыта коней зацокали по деревянному настилу подъёмного моста, ведущего во внутренний двор Кремля, Уриэль, наконец, позволил плечам немного опуститься. Здесь, за высокими стенами, не было толпы. Только свора псарей с гончими, дворцовая стража в парадных тулупах да... она.
На крыльце главного терема, укрытая от весеннего солнца резным навесом, стояла его жена.
Клавдия.
Она была не в пышном церемониальном платье, а в простом летнике цвета морской волны, с жемчужной сеткой в тёмных, как южная ночь, волосах. На руках она держала маленькую дочь, Катарию. Девочка, которой шёл всего третий год, увидев отца, забилась в руках матери и закричала тонким, но требовательным голосом:
— Папа! Папа едет!
Уриэль спешился, не дожидаясь стремянного, и в два прыжка взлетел на крыльцо. Тяжёлые сапоги гулко ударили по деревянным ступеням. Он остановился в шаге от жены, внезапно оробев, словно не великий воин, а мальчишка, пришедший на первое свидание.
Клавдия смотрела на него своими бездонными зелёными глазами. Она не плакала — не в её это было характере. Дочь боярина-воеводы, она с детства привыкла к тревоге ожидания. Но сейчас в её глазах стояла такая тихая, глубокая любовь и облегчение, что Уриэль почувствовал: вот она, главная победа. Не Каракорум. Не покорённые нойоны. А этот взгляд.
— Ты долго, — сказала она тихо, чуть охрипшим голосом. — В прошлом письме обещал к концу зимы.
— Монголы не умеют считать время, — улыбнулся Уриэль, делая последний шаг. — А я не умею воевать быстро. Но я вернулся.
Он нежно, почти благоговейно коснулся губами её лба, вдохнул запах её волос — травы и лаванда. Затем осторожно принял из её рук Катарию. Девочка тут же вцепилась пухлыми ручонками в его кольчугу и попыталась укусить серебряного дракона на плече.
— Ты смотри, какая воительница растёт, — засмеялся Уриэль. — Зубы точит о герб отцовский.
— Вся в тебя, — вздохнула Клавдия, поправляя сбившийся платок на голове дочери. — Такая же упрямая. И такая же красивая.
— Значит, Септимы не переведутся на этой земле, — Уриэль прижал дочь к груди, и та, устав от борьбы с драконом, уткнулась носом в его шею. — Ты как тут? Справлялась? Бояре не мутили воду?
— Бояре тише воды, ниже травы, — Клавдия взяла его под руку, и они медленно пошли вглубь терема, мимо склонившихся в поклоне слуг. — Твой наместник, старый Годунов, глаз с них не спускает. Говорит, пусть только пискнет кто — лично бороды повыдёргивает.
— Это он может, — усмехнулся Уриэль.
Они вошли в тронную залу. Здесь было полутемно и прохладно. Сквозь витражные окна, привезённые аж из самой Флоренции, лился разноцветный свет, рисуя на мраморном полу причудливые узоры. Уриэль остановился у подножия трона — массивного кресла из сибирского кедра, украшенного бивнями мамонта.
Он опустил дочь на пол, и та тут же побежала к мамке, стоявшей в дверях. Клавдия осталась рядом с мужем.
— О чём думаешь? — спросила она, видя, что его лицо вдруг стало серьёзным.
— О них, — Уриэль кивнул на портреты, что висели над троном.
Их было семь. Шестеро мужчин и одна женщина — Императрица Тайра, «Железная дева Тартарии». Основатель династии Тайбер Септим смотрел с портрета строго и пронзительно, сжимая в руке свиток с первыми законами державы. А рядом, чуть правее, висел портрет отца. Леонардо Септим Седьмой. Художник изобразил его сидящим в этом самом кресле, с ласковой улыбкой и усталыми, всепонимающими глазами. Глазами человека, который правил тридцать лет и которого сломила не война, а проклятая болезнь, сжигавшая его изнутри.
— Я скучаю по нему, — сказал Уриэль тихо. — Знаешь, Клава, мне было страшно.
— Когда? На войне?
— Нет. Сегодня. Когда въезжал в город. Я вдруг подумал: «Что бы он сказал? Доволен ли он мной?» Я стою здесь, победитель, а чувствую себя сиротой. Разве так бывает?
Клавдия взяла его ладони в свои и крепко сжала.
— Так бывает со всеми, кто любил своих отцов, — сказала она. — И я скажу тебе, что сказал бы он. Он сказал бы: «Уриэль, ты поступил как мужчина. Ты не позволил врагу осквернить наши степи. А теперь...»