Дамир Янсуфин – Чудо на костре (страница 4)

За столом стоял человек лет пятидесяти, облаченный в мантию из дешевого бархата мышиного цвета, с меховой опушкой, какую носят университетские магистры, но мех был потертый, а мантия — явно с чужого плеча. Лицо его, круглое и румяное, лоснилось довольством, а маленькие хитрые глазки бегали по толпе, точно мыши в амбаре. Борода клинышком была ухожена и надушена, а на голове красовалась шапочка с кисточкой — та самая, что отличала докторов свободных искусств. Он стоял, широко расставив ноги, и говорил — не кричал, как доминиканец, но журчал, точно ручей, вкрадчиво и сладко, и голос его обволакивал слушателей, как теплый мед.

— Добрые жители славного города Ганновера! — возглашал он, раскинув руки, и рукава его мантии развевались на ветру, точно крылья летучей мыши. — Я, доктор свободных искусств и магистр натуральной философии Адриан Байер, прибыл к вам из самого Гейдельберга, благословением Господним и покровительством святой Церкви! Ибо сказано в Писании: «познайте истину, и истина сделает вас свободными». А что есть истина, как не познание творений Божиих? Я пришел не оспаривать слово Церкви, но укрепить его! Ибо чем лучше мы понимаем творение, тем сильнее любим Творца!

Толпа загудела одобрительно. Это вам не мрачный аскет с угрозами геенны — это человек ученый, веселый, уважающий Бога и не требующий денег. По крайней мере, пока не требующий.

Генрих стоял в той же аркаде суконного ряда, где два дня назад прятался от доминиканца. Он скрестил руки на груди и слушал. Нейросеть внутри него оценивала: лексика — псевдоинтеллектуальная, аргументация — круговая, примесь богословия — ровно та, чтобы усыпить бдительность приходских священников. Классический шарлатан. Но шарлатан умелый, этого не отнять.

— Взгляните! — Байер поднял над головой стеклянную колбу, наполовину заполненную мутноватой жидкостью бурого цвета. — Вот эликсир, извлеченный мною из печени тритона и корня мандрагоры, собранной при свете полной луны на кладбище Святой Одилии! Сей эликсир, будучи принят натощак с молитвой и постом, исцеляет подагру, меланхолию, зубную боль и бесплодие женского чрева! Но внимание! — он поднял палец и обвел толпу значительным взглядом. — Исцеляет лишь в том случае, если сердце страждущего открыто Господу! Ибо Церковь учит: вера без дел мертва. А я добавляю: и наука без веры слепа! Я не продаю чудес, добрые люди. Я продаю смирение перед мудростью Творца, явленной в природе!

Кто-то ахнул. Какая-то женщина, судя по одежде — жена зажиточного ремесленника, уже полезла в кошелек. Байер заметил это и расплылся в улыбке, но тут же вернул лицу выражение благочестивой скромности.

— Идем дальше! — он поставил колбу и взял в руки медный астролябий. — Вот инструмент, с помощью которого я читаю по звездам волю Божию! Не ту волю, что сокрыта от нас до Страшного Суда, о нет — этого никому не дано! Но ту, что касается малых дел человеческих: когда сеять, когда жать, когда вступать в брак, а когда отправляться в торговое плавание! Ибо звезды суть письмена Господни на небесном своде, и Церковь не запрещает читать их, но предостерегает от ложных толкований. Я же толкую их в строгом согласии с учением Отцов!

Толпа прибывала. Крестьяне с окрестных хуторов, приехавшие на рынок, разинув рты, слушали про тритонов и звезды. Два городских стражника, прислонившись алебардами к стене, следили не столько за порядком, сколько за представлением. Даже трактирщик из «Золотого Колеса» вышел на крыльцо, вытирая руки о фартук, и уставился на заезжего магистра с тем особым выражением, какое бывает у человека, прикидывающего, сколько пива закажут зеваки после такого зрелища.

Байер, почувствовав внимание и одобрение, расцвел окончательно. Он отложил астролябий и взял со стола длинный свиток, испещренный какими-то знаками и печатями.

— И наконец, добрые христиане, главное мое сокровище! — он развернул свиток так, чтобы толпа видела печати, но не могла прочесть написанного. — Грамота, выданная мне лично его преосвященством епископом Гейдельбергским, удостоверяющая, что все мои труды — во славу Божию и в послушание Святой Матери Церкви! Ибо я не маг, не еретик, не звездочет-нехристь, но смиренный слуга Господа, вооруженный знаниями Его творений! И всякий, кто приобретет мой эликсир или мой трактат «О небесных влияниях на земные дела», внесет лепту не в мой карман, но в дело прославления Бога через науку!

Тут он сделал паузу, и лицо его приняло выражение отеческой заботы.

— Трактат стоит всего три пфеннига. Эликсир — пять. Для тех, кто беден, но чист сердцем — уступлю. Ибо не ради наживы я странствую, но ради просвещения душ!

Генрих наблюдал и слушал. В отличие от доминиканца, Байер не вызывал у него гнева. Скорее — странное чувство, родственное ностальгии. Нейросеть подсказывала: через шесть столетий на том же месте будут стоять лотки с «чудодейственными браслетами» и «квантовыми амулетами». Поменяются слова, но схема останется прежней. Тритон, мандрагора, кладбище Святой Одилии... Через шестьсот лет это назовут «биоэнергетическим резонансом» и «наночастицами серебра». А печень тритона останется печенью тритона — бесполезной, но хорошо продаваемой субстанцией.

Он уже хотел уйти, но тут Байер заметил его. Заметил и, в отличие от доминиканца, не принял за врага — скорее за потенциального клиента. Его хитрые глазки блеснули, и он, прервав свою речь, обратился прямо к стоящему под аркадой незнакомцу.

— А вот и почтенный горожанин, судя по плащу и осанке — человек образованный! — воскликнул Байер, простирая к нему руку. — Подойдите, сударь, не стесняйтесь! Быть может, у вас болит поясница? Или супруга страдает мигренями? Или вас мучают вопросы о движении небесных сфер? Для всякого недуга и всякого вопроса у меня найдется ответ!

Толпа обернулась. Снова. Как и два дня назад. Генрих понял, что второй раз уйти молча не получится — это уже будет выглядеть не как скромность, а как вызов.

Генрих шагнул вперед. Толпа расступилась — не из почтения, а из того же любопытства, с каким зеваки расступаются перед двумя бойцовыми петухами. Байер, почувствовав, что представление набирает обороты, расплылся в улыбке и сделал приглашающий жест, точно хозяин таверны, зазывающий дорогого гостя.

— Подойдите, подойдите, сударь! — пропел он. — Вижу, у вас вид человека мыслящего. Быть может, вы хотите приобрести мой трактат? Или желаете задать вопрос? Спрашивайте, не стесняйтесь! Ибо сказано: «стучите — и отворят вам»!

Генрих подошел к столу. Неспешно обвел взглядом разложенные предметы: колбы, череп, астролябий, свиток с печатями. Задержал взгляд на перегонном кубе. Затем перевел глаза на Байера — спокойные, серые, ничего не выражающие.

— Вы сказали, — произнес он негромко, но отчетливо, так, что слышала вся площадь, — что эликсир ваш извлечен из печени тритона и корня мандрагоры, собранной при полной луне на кладбище Святой Одилии.

— Именно так! — Байер гордо выпятил грудь, но в глазах его мелькнула тень настороженности.

— И он исцеляет подагру, меланхолию, зубную боль и бесплодие, — продолжил Генрих. — И все это — при условии, что сердце страждущего открыто Господу.

— Истинно так, сын мой! Вы весьма внимательны!

Генрих кивнул, будто соглашаясь. Затем наклонился и взял со стола колбу с бурой жидкостью. Поднес к глазам, посмотрел на свет.

— Тритон, — произнес он задумчиво, — существо редкое. Водится в южных пределах, в Альпах, кое-где в Апеннинах. Сейчас ноябрь, тритоны зимуют под камнями, печень их в это время года мала и жиром не богата. Чтобы добыть количество, нужное для этой колбы, вам пришлось бы изловить сотни четыре, если не больше. Полагаю, у вас был целый отряд ловцов?

Байер моргнул. Улыбка его чуть дрогнула.

— Я... я приобрел экстракт у одного аптекаря в Ульме...

— В Ульме, — кивнул Генрих. — Должно быть, у того самого, что торгует еще и единорожьим рогом, толченым в порошок, который на деле — бивень нарвала из северных морей. Но оставим тритона. Мандрагора. Вы сказали — собрана на кладбище Святой Одилии при полной луне. Похвально. Только вот корень мандрагоры, согласно всем травникам от Диоскорида до Маттеуса Платеария, содержит алкалоиды, вызывающие помрачение рассудка, а вовсе не исцеляющие меланхолию. Давать его беременной женщине, страдающей бесплодием — простите, тут я усмехнулся бы, если бы не было так грустно, — значит либо убить ее, либо обречь на выкидыш. Вы это хотите продать за пять пфеннигов?

Площадь притихла. Женщина, что уже полезла в кошелек, замерла с развязанными завязками. Стражники переглянулись. Трактирщик на крыльце поставил кружку, которую протирал, и уставился на спорщиков.

Лицо Байера побагровело. Он попытался сохранить улыбку, но она уже напоминала оскал.

— Вы... вы дерзкий человек! — выкрикнул он. — Кто вы такой, чтобы оспаривать труды магистра свободных искусств? Вы что, врач? Аптекарь? Или, быть может, universitymagister? Я учился в Гейдельберге! А где учились вы?!

— Я читал книги, — спокойно ответил Генрих. — В том числе те, которых вы, судя по вашему эликсиру, не открывали. Но пойдем дальше. Ваш астролябий.

Он взял со стола медный прибор и повертел его в руках. Усмехнулся краешком рта.

— Хорошая работа. Нюрнберг? Или Аугсбург? Видно, что вещь недешевая. Одно плохо: альмукантараты размечены для широты сорок девять градусов. Гейдельберг — сорок девять и двадцать пять, тут вы правы. Но Ганновер — пятьдесят два и тридцать семь, — он поднял глаза на Байера, — ваш астролябий врет здесь на три градуса с лишним. Это примерно двести миль ошибки по земной поверхности. По нему нельзя вычислить даже час восхода солнца, не то что волю Божию.