Дамир Янсуфин – 1000 - 1399 годы. Лор великой тартарии и септимов (страница 4)

Солдаты ждали. Они видели, как их командир вынул меч из ножен. Тот самый меч, с которым он прошёл через Антиохию, Траяновы Врата и Дикое Поле. Спату — длинный прямой клинок римского образца, потемневший от времени и крови.

Тиберий положил меч на землю перед собой. Горизонтально.

— Здесь, — сказал он.

Одно слово. Но оно прогремело громче, чем любой указ, подписанный в Палатии.

— Здесь мы стоим. Здесь будет наш город. Наша земля. Наша Твердыня. — Он обвёл рукой горизонт. — Вы знаете, как ромеи называют эти края. Тартар. Преисподняя. Место, где кончается свет. Пусть так. Мы возьмём это имя. Мы наполним его новым смыслом. Мы построим здесь не ад, а царство.

Он поднял меч и указал им на восток.

— Отныне эта земля зовётся Великая Тартария. И мы — её народ.

Так был основан Град Тобольский.

Книга II. Изгнанник

Глава 2. Первая зима

Первый дом будущей столицы был срублен за три дня. Простой сруб из сосновых брёвен, проконопаченный мхом, с земляным полом и очагом, сложенным из речного камня. Ни мрамора, ни мозаик, ни колонн — только дерево, глина и пот. Тиберий сам взялся за топор, и никто из его людей не посмел сидеть сложа руки, видя, как их командир, римский патриций, потомок цезарей, обтёсывает брёвна наравне с простыми солдатами.

К концу лета на мысу стояло шесть изб. Не город — зародыш города. Но у них были стены, был частокол, был амбар для припасов и была часовня, срубленная из тех же сосновых брёвен. В часовне не было иконостаса — только простой деревянный крест, вырезанный одним из писцов, и лампада, заправленная рыбьим жиром. Но когда отец Григорий, бывший полковой священник тагмы, отслужил там первую литургию, многие плакали. Это была первая церковь к востоку от Урала.

Осень наступила внезапно. Лес вспыхнул золотом и багрянцем, а потом осыпался в несколько дней. С севера потянуло холодом — не тем, к которому привыкли ромеи, а иным, пронизывающим до костей, заставляющим кровь стынуть в жилах. Местные, из племени остяков, чьи землянки обнаружили разведчики выше по реке, сказали: «Зима будет долгой. Очень долгой. Готовьте дрова. Много дров».

Тиберий слушал. Он вообще умел слушать — этому его научила степь.

Дрова заготовили. Но еды не хватило. Припасы, взятые с корабля, иссякли к середине зимы. Охота в заснеженной тайге была скудной: звери ушли в чащу, птицы — на юг. Рыба в реке ловилась плохо. К середине зимы начался голод. Не тот, что в книгах описывают, — тихий и благородный. А настоящий: тупая, ноющая боль в животе, слабость в мышцах, отёкшие десны и апатия, которая заставляет людей ложиться лицом к стене и не вставать.

Один из ветеранов, старый центурион по имени Констант, умер в феврале. Он просто не проснулся. Его похоронили подо льдом — могилу не вырыть в мёрзлой земле, пришлось опустить тело в прорубь, привязав камень к ногам. Отец Григорий прочитал молитву. Тиберий, стоя у края проруби, сказал: «Он был хорошим солдатом. Он заслужил лучшей могилы». Больше он ничего не добавил. Но в тот же день он собрал людей и сказал им то, что потом вошло в летописи:

— Мы не умрём. Потому что мы уже умерли. Мы умерли для Империи, когда покинули Константинополь. Мы умерли для своих семей, когда выбрали изгнание. Мы — ходячие мертвецы. Но мертвецам нечего бояться. Мы выдержим эту зиму, и следующую, и все зимы, которые будут. Потому что мы — основатели. А основатели не умирают в постелях.

Это был первый раз, когда его голос прозвучал не как голос командира, а как голос пророка. Люди, слушавшие его, расправляли плечи. Они не знали, правда ли это — то, что он говорит. Но они верили.

Зима длилась ещё два месяца. Но никто больше не умер.

Весной пришли местные.

Их было около двух десятков — невысоких, коренастых, с плоскими лицами и раскосыми глазами. Одеты в шкуры, вооружены луками и костяными гарпунами. Они остановились на опушке леса и долго смотрели на незваных гостей, построивших странные деревянные дома на священном мысу.

Солдаты схватились за оружие. Тиберий приказал не стрелять. Он вышел вперёд, без меча, с пустыми руками, и заговорил — на греческом, на латыни, на языке жестов, на каком-то невероятном наречии, которое рождалось прямо сейчас из смеси слов и интонаций. Он не угрожал. Не приказывал. Он предлагал.

Старейшина остяков, седой как лунь, долго молчал. Потом положил на землю связку собольих шкурок. Тиберий поднял шкурку и кивнул. В ответ он протянул старейшине железный топор.

Это был первый договор Тартарии.

Книга II. Изгнанник

Глава 3. Битва Шёпотом

Лето 983 года пришло в эти края внезапно, словно природа торопилась возместить долгие месяцы холода. Тайга загудела от комарья, река разлилась, напоив луга, и на высоком мысу, где зимой стояло шесть почерневших от морозов изб, теперь высился целый посёлок. Новые срубы, рубленые из свежей сосны, ещё истекали смолой. Частокол опоясывал поселение полукольцом. В загоне у реки паслось несколько коз, выменянных у остяков за железные ножи. Жизнь, суровая и скудная, всё же цеплялась за этот берег.

Тиберий стоял у частокола и смотрел на юг. Туда, где степь встречалась с лесом и где, по слухам, принесённым остяцкими охотниками, собиралась большая орда. Кипчаки. Те, кого ромеи называли куманами, а русы — половцами. Они кочевали в этих краях, подчиняя или уничтожая всех, кто пытался осесть на их путях.

Гонец от них прибыл на рассвете — молодой всадник на низкорослом степном коне, с бритой головой и кривой саблей у пояса. Он не спешился. Он смотрел на деревянную крепость с усмешкой, в которой читалось: «И это всё?». Потом бросил на землю пучок стрел, связанных красной тесьмой.

— Хан Котян, — сказал он на ломаном греческом, — требует, чтобы чужаки ушли. У вас десять дней. Если не уйдёте — ваши головы украсят сёдла наших коней.

Тиберий поднял пучок стрел. Развязал тесьму. Вернул одну стрелу гонцу.

— Передай хану: мы не уйдём. Но я предлагаю ему встречу. Только он и я. Без мечей. Без воинов. Пусть степь рассудит нас.

Гонец ускакал. Солдаты за спиной Тиберия молчали. Они не понимали. Их командир, лучший меч Востока, предлагал выйти против степного хана без оружия? Это казалось безумием.

Тиберий не объяснял. Он уже знал: победить кипчаков в бою они не смогут. Их двадцать четыре. Орда насчитывает сотни, если не тысячи. Но степь уважает силу духа. И ещё кое-что, чему он научился за годы командования: слова иногда разят вернее меча.

Встреча состоялась на нейтральной полосе — у одинокого кургана, поросшего ковылём. Хан Котян приехал на белом коне, в окружении телохранителей, которые остановились в отдалении. Это был мужчина лет сорока, широкоплечий, с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, в которых светился ум — не книжный, а степной, звериный, оценивающий противника за секунду.

Тиберий вышел один. Без доспеха, в простом хитоне, но с отцовским мечом на поясе. Он шёл медленно, спокойно, словно не на переговоры, а на прогулку. Котян отметил это и чуть заметно кивнул — оценил отсутствие страха.

Два человека стояли друг против друга на вершине кургана. За их спинами, в отдалении, замерли два мира: римский и степной. И никто не знал, сольются ли они в крови или найдут общий язык.

— Ты дерзкий, — сказал Котян. — Мои воины могли бы вырезать твой посёлок за одну ночь.

— Могли бы, — согласился Тиберий. — Но ты этого не сделаешь.

— Почему?

— Потому что ты не хочешь терять воинов. Даже два десятка убитых ослабят твою орду перед лицом других ханов. А ещё потому, что я предлагаю тебе нечто большее, чем горстка отрубленных голов.

— Что ты можешь предложить мне, римлянин?

— Союз. Твои люди — лучшие всадники в степи. Мои — лучшие строители и воины Запада. Вместе мы построим крепость, которая будет контролировать всю реку. Весь торговый путь с севера на юг. Ты получишь оружие, какого нет у твоих врагов. Железо. Доспехи. И долю в торговле.

Котян молчал. Он смотрел на Тиберия долго, изучающе.

— Ты говоришь гладко, римлянин. Но я слышал о тебе. О тебе говорят, что у тебя колдовской голос. Что ты можешь словом сломать меч.

Тиберий усмехнулся.

— Дай мне свой меч. И я покажу тебе, что такое мой голос.

Это был момент, который позже войдёт в легенды. Котян вынул саблю из ножен и протянул её Тиберию рукоятью вперёд. Его телохранители напряглись. Солдаты Тиберия, наблюдавшие издалека, затаили дыхание.

Тиберий взял саблю. Осмотрел её. Клинок был хорош — булатная сталь, привезённая с юга. Он положил саблю на землю между собой и ханом.

— Мой голос не ломает мечи, — сказал он. — Мой голос говорит правду. И правда в том, что если ты нападёшь на нас, ты победишь. Но ты потеряешь людей. А когда ты ослабнешь, твои враги придут и убьют твоих детей. Если же ты заключишь со мной мир, мы вместе будем сильнее любого врага. Я не угрожаю тебе. Я предлагаю тебе будущее.

Он поднял саблю и вернул её хану — так же, рукоятью вперёд.

Котян взял оружие. Долго смотрел на него. Потом рассмеялся — низким, гортанным смехом, в котором не было злобы.

— Ты сумасшедший, римлянин. Или очень умный. Я ещё не решил, что лучше. — Он вложил саблю в ножны. — Будет по-твоему. Я не трону твой посёлок. И я подумаю о союзе.

Он повернулся и пошёл к своему коню. Но уходя, бросил через плечо:

— Я пришлю к тебе своих кузнецов. Покажи им, как вы делаете ваше железо.