Дамир Янсуфин – 1000 - 1399 годы. Лор великой тартарии и септимов (страница 3)

Тиберий был слишком талантлив.

Его любили солдаты. Его уважали стратиги восточных фем. Его имя пели в казармах. В любой нормальной империи это считалось бы достоинством. В Византии X века это считалось уликой.

Вринга, старый евнух, переживший трёх императоров, первым насторожился. Однажды он вызвал Тиберия к себе — не в присутственное место, а в личные покои, где стены были обиты пурпурным шёлком, а в воздухе плавал сладковатый дым аравийских благовоний.

— Ты популярен, трибун, — сказал евнух, перебирая чётки. — Популярнее, чем полезно.

— Я служу Империи, — ответил Тиберий.

— Разумеется. Все служат Империи. Но одни служат ей мечом, а другие — пониманием того, когда меч следует убрать в ножны. Ты не убираешь. Ты слишком заметен. Василий… замечает.

Это было предупреждение. Тиберий понял его, но не принял. Он был воином, а не придворным. Он не умел кланяться теням.

В 976 году всё рухнуло.

Василий, возомнивший себя великим полководцем, решил лично возглавить поход против болгар. Тиберий был назначен командовать левым крылом. Перед битвой, на военном совете, он позволил себе возразить императору. Он сказал, что позиция выбрана неудачно, что болгары ждут атаки именно там, где Василий хочет нанести главный удар, что нужно отступить на день и выбрать другую точку.

Василий выслушал. Кивнул. И ничего не изменил.

Битва при Траяновых Вратах обернулась катастрофой. Армия была разгромлена. Император едва спасся бегством. Тысячи солдат остались лежать в горных теснинах.

Тиберий со своей тагмой прикрывал отход. Он дрался как лев, вывел остатки войска из окружения и спас знамя. Но когда уцелевшие вернулись в Константинополь, Василий не встретил их как героев. Он искал виноватых.

И лучше виноватого, чем легат, предупреждавший о катастрофе и оказавшийся правым, найти было трудно.

Следующие два года Тиберий провёл в опале. Его не казнили — пока не за что. Но его отстранили от командования. Его вызовы во дворец прекратились. Его имя перестали упоминать в приказах. Он сидел в отцовском доме, у городской стены, и смотрел, как осыпается его жизнь.

В эти месяцы он много думал. О Риме. О предках. О том, кем стали Септимы — прислужниками вырождающейся империи, которая казнит лучших и награждает льстецов. Он думал о судьбе Велизария, гениального полководца, которого Юстиниан ослепил и пустил по миру. Думал о Никифоре Фоке, которого убили в постели. Думал об отце, который всю жизнь служил честно и умер в безвестности.

Византия пожирала своих сыновей. Тиберий не хотел быть съеденным.

В 978 году при дворе появился новый человек — монах Феофилакт, духовник императора. Он был сух, аскетичен и обладал даром говорить так, что даже ложь звучала как истина. Именно он нашёл способ окончательно уничтожить Тиберия.

Он вспомнил о прозвище, которое дали трибуну солдаты. «Голос». Началось с шуток. «Почему его так называют?» — спрашивал Феофилакт за трапезой у кого-нибудь из придворных. «Он говорит — и люди делают. Он приказывает — и враги бегут». Монах кивал, задумчиво тёр подбородок и больше ничего не говорил. Но через месяц при дворе уже шептались: «Говорят, он колдун. Его голос — не от Бога. Он заговаривает солдат. Он предсказал разгром при Траяновых Вратах — значит, он и навлёк его».

Тиберий узнал об этом поздно. Слишком поздно, чтобы остановить.

Однажды утром к его дому подошёл отряд экскувиторов — дворцовой стражи. Их командир, старый сослуживец Тиберия, отводил глаза.

— Трибун, — сказал он. — Приказ василевса. Ты должен пройти с нами.

— В чём обвинение?

— В колдовстве и оскорблении величества.

Тиберий рассмеялся. Это был смех человека, который всё понял. Он не стал сопротивляться. Он надел чистый плащ, взял отцовский меч — не для боя, для чести — и вышел.

Суда не было. Его бросили в подвалы Палатия, в камеру без окон, где он провёл три недели. Никто не пытал его. С ним вообще не разговаривали. Это была пытка неизвестностью, пытка ожиданием — византийский метод. На двадцать первый день дверь открылась. Вошёл Вринга.

— Ты ещё жив, трибун, — сказал он. — Не ожидал.

Тиберий ничего не ответил.

— Император колеблется. Одни советуют ослепить тебя. Другие — четвертовать. Но я пришёл не поэтому. — Евнух присел на корточки рядом с ним. — Ты знаешь, почему ты здесь? Не потому, что ты колдун. Василий не верит в колдовство. Ты здесь, потому что ты — Септим. Потому что твоё имя звучит громче, чем имя василевса в армии. Потому что ты посмел быть правым, когда император ошибался. Этого не прощают.

— Что тебе нужно?

— Мне? Ничего. Я старый человек. Но Империи нужно, чтобы ты исчез. Не умер — смерть сделает тебя мучеником. А исчез. Ушёл. Бежал, как трус. Тогда никто не будет петь о тебе песен. Тогда солдаты забудут твой проклятый голос.

Тиберий долго молчал. Потом поднял глаза.

— Дай мне корабль. И людей. Тех, кто захочет уйти со мной.

Вринга улыбнулся. Это была улыбка человека, который всё рассчитал.

— У тебя есть неделя. Собери своих. И уплывай на север. В земли, откуда не возвращаются.

Так закончилась римская глава жизни Тиберия Септима. И началась другая.

Книга II. Изгнанник

Глава 1. Море

Корабль был неказист. Торговый дромон с потрёпанным парусом, пропахший тузлуком и дешёвым маслом, он когда-то возил зерно из Херсонеса в Константинополь. Теперь он должен был везти людей, которым не осталось места в Империи.

Тиберий стоял на корме, глядя, как уменьшается город. Собор Святой Софии ещё был виден — золотой купол, плывущий над утренней дымкой, словно солнце, упавшее в море. Рядом с ним стояли те, кто решил уйти. Их было немного: тридцать семь человек. Ветераны его тагмы, несколько младших офицеров, двое писцов-греков, отказавшихся служить доносчикам, и горстка слуг.

Женщин не было. Тиберий запретил брать семьи. «Там, куда мы идём, — сказал он, — нас может ждать смерть. Или хуже. Те, у кого есть жёны и дети, остаются. Клянусь, я не сочту это трусостью». Пятеро ушли. Тридцать семь остались.

Они смотрели на своего командира. Он был спокоен. Никто не видел, как прошлой ночью, в последний раз проходя по улицам Константинополя, он остановился у отчего дома. Окна были темны. Дом уже не принадлежал ему — казна конфисковала имущество государственного преступника. Он коснулся рукой старого камня, из которого была сложена стена. Этот камень помнил его отца, деда, прадеда — всех Септимов, живших здесь с четвёртого века. Теперь здесь будут жить чужие люди, которые даже не узнают, что такое имя носила эта земля.

Он ничего не сказал. Просто повернулся и ушёл в порт.

Чёрное море встретило их осенними штормами. Дромон швыряло, как щепку. Солдаты, привычные к твёрдой земле, лежали пластом, молясь кто Богу, кто случаю. Тиберий не молился. Он стоял у рулевого весла, помогая кормчему — старому греку, который, казалось, родился в море и умрёт в нём же.

— Куда держим курс, стратег? — спросил кормчий однажды ночью, когда небо очистилось и звёзды отразились в чёрной воде.

Тиберий долго смотрел на север. Там, за горизонтом, лежали земли, которые ромеи называли Скифией, а их картографы обозначали одним словом: «Tartarus» — преисподняя, место холода и тьмы, где кончается цивилизация. Он вспомнил, как в детстве рассматривал старые карты в отцовском кабинете. Там, за Дунаем и Днепром, были нарисованы чудовища с песьими головами и люди без ртов, питающиеся запахом жареного мяса. Край света.

— На север, — ответил он. — К устью Днепра.

Кормчий кивнул. Он не спрашивал, зачем. Ему платили.

Через две недели они вошли в Днепровский лиман. Берега были низкими, заросшими камышом. Вдалеке поднимались дымы — там жили люди, но какие, Тиберий не знал. Он приказал разбить лагерь на берегу.

Здесь, у кромки неведомого мира, он впервые собрал свой отряд.

— Мы больше не ромеи, — сказал он. — Империя изгнала нас. Мы не вернёмся в Константинополь. Мы не увидим его стен. Мы умрём не в мраморных гробницах, а в земле, которую ещё предстоит назвать своей. Но мы не разбойники. Мы не беглецы. Мы — основатели. Идите за мной — и ваши дети будут жить в государстве, которого ещё нет на картах.

Солдаты слушали молча. Они знали его голос. Они верили ему. И они пошли.

Путь на северо-восток занял почти два года. Это был ад. Они шли через Дикое Поле — бескрайнюю степь, где ветер сбивал с ног, а горизонт не менялся неделями. Их преследовали печенеги. Они теряли людей в стычках и от болезней. Однажды, переправляясь через Дон, они потеряли половину припасов. В другой раз — трёх человек, уведенных в полон ночным набегом.

Тиберий шёл первым. Он не требовал от людей того, чего не делал сам. Когда кончилась еда, он отдал свою долю больному. Когда пала лошадь, он шёл пешком наравне с остальными. Он хоронил павших сам, своими руками, и читал над ними молитву, которой научила его мать.

К концу второго года их осталось двадцать четыре человека. Из тридцати семи.

Но они прошли.

Весной 982 года отряд Тиберия достиг берега широкой реки, которую местные называли Тобол. Она была полноводна, чиста и несла свои воды на север, к могучей реке Иртыш. На высоком мысу, где Тобол впадал в Иртыш, Тиберий остановился.

Он долго стоял на краю обрыва, глядя, как солнце садится за бескрайнюю тайгу на том берегу. Ветер трепал его плащ. Где-то внизу шумела вода. Пахло хвоей, речной свежестью и чем-то ещё — чем-то, чего он никогда не чувствовал раньше. Возможно, так пахнет свобода.