Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 89)
Все увязывалось вместе, все перепуталось между собой, но стали уж выявляться некие новые связи, не менее опасные, чем предполагаемая попытка Ивана Ивановича Осипова, он же Каин, вновь воцариться на Москве.
Архаров поехал обратно к Рязанскому подворью. Там его ждал Ушаков.
- Ваша милость, французенка по прозванию Фонтанжева домой уезжать собралась и все имущество свое по дешевке уступает, - доложил он. - Товар там разный, всякое добро из лавки, с собой только ценное берет. Домохозяин уж других нанимателей ищет. Мебели она девке Катерине, что у нее в услужении была, оставляет. Не сегодня-завтра уедет - лавка уж закрыта.
- И давно собралась? - спросил Архаров.
- Я спрашивал, ваша милость. Недели две, как засуетилась. Да не она одна - иные мадамки тоже в дорогу собираются. Да вы у Клавароша спросите, ваша милость. Он к ней приезжал, а потом она и засобиралась.
- Откуда такие сведения? - удивился Архаров.
- Так бабы ж друг за дружкой следят - кто к кому ездит да не остается ли на ночь. Клавароша они видели, знают, что француз и что служит в полицейской конторе. Приезжал на извозчике, извозчик его ждал.
- Стало быть, сразу, как начал на ноги вставать… Прелестно.
Новость была странная - как же так? Жила себе, жила, вдруг - хвост трубой, куда-то понеслась! И все… и уедет в свой Париж, или откуда там ее принесла нелегкая…
Архарову почему-то казалось, что их безмолвное противостояние будет вечным.
- Другой кавалер там не появлялся? - сделав над собой некоторое усилие, спросил он.
- Бабы знали бы. Никого у нее нет, одна живет. Они бы и рады приврать, но тут, видно, все чисто. Я в окошко заглядывал - точно в дорогу собирается, лавку уж разорила…
- Хорошо, ступай…
Все было не так, как следует… Все обстоятельства, словно кто нарочно так подстроил, сложились во вред обер-полицмейстеру. И это последнее… хотя, казалось бы, какое оно теперь имеет значение? Да никакого, однако ж царапнуло по шкуре, по той толстой шкуре, которую должен отрастить всякий, собравшийся следить за порядком в таком богоспасаемом месте, как Москва…
Ошибки, сбившись в ком, наподобие тех, что скатывают зимой ребятишки, забили путь к подлинному состоянию дел, не давали Архарову двигаться вперед, - значит, усилием воли нужно было усадить себя за умственную работу, сие весьма полезно, отвлекает от неприятных пустяков. Он вновь перебрал в памяти все события, которые так удачно дополняли друг друга, и нашел трещинки, нашел несуразности, даже обрадовался, закричал, чтобы позвали снизу Шварца.
Шварц явился, готовый слушать и понимать. За что его Архаров и ценил - понимание, может, раньше, в златом веке, встречалось повсеместно, а в восемнадцатом стало крайне редким явлением.
- Слушай, черная душа, я докопался. Ошибка моя вот в чем, - сказал Архаров. - Камчатка и Мохнатый со товарищи после того, как Каина в Сибирь повезли, затаились на Москве и, я чай, тут и чуму пересидели. Когда я в должность вступил, они через верных людей непременно про меня узнавали, кто таков да чего от меня ждать. Тот же наш Демка Костемаров, что от старых дружков-шуров не отстал - а кабы отстал, немногие покражи удалось бы нам сыскать, - непременно рассказывал, что новый обер-полицмейстер любитель кулаками помахать. Да я этой добродетели и не скрывал…
- Сие во многих случаях есть именно добродетель, - согласился Шварц. - Ибо, будучи применена, не позволяет злодею усугубить свои злодеяния.
- Стало быть, тот из московских мазов, кто ко мне вздумает сунуться, должен брать пистолет, или ружье, или шпагу, ну хоть нож… А кто рассчитывал со мной управиться голыми руками, тот на Москве человек новый, и совета ему спросить не у кого. Коли бы тот недоумок, что мне на лестнице повстречался, был послан от Каина - он бы, меня завидев, в драку не лез, а дал деру. Далее. Недоумок был с черной рожей. Тут я, признаться, не совсем в своем умопостроении уверен. Коли бы это был от Каина гонец, то замотал бы рожу тряпицей, сажей бы измазал. Это не была сажа - на пятке-то у меня следов не осталось, а я как раз в рожу угодил, очень уж он ловко на лестнице против меня встал. И тряпицы не потерял… Статочно, была на нем бархатная личина на манер машкерадной, что цепляется на веревочках, у тебя, поди, таких в чулане полно… Каин сам в давние годы машкерады в Зарядье устраивал, но снабжать бархатными личинами своих головорезов он бы, поди, не додумался.
- Вы, сударь, не ко времени сии изыскания затеяли, - вдруг сказал Шварц. - Потом, когда злодеи будут изловлены, вы, коли угодно, можете пригласить меня в свой кабинет и в приятной беседе счесть свои оплошности. Сейчас же вам в сем упражняться не след. Ибо надобно действовать, а не уверять себя в своей глупости и нерасторопности. Всяк, излишне преданный розыску своих несовершеств, бывает угнетаем страхом и мало успевает совершить…
- Что же, по-твоему, делать с Камчаткой, Мохнатым, Кукшей и прочей братией? - спросил несколько удивленный этим рассуждением Архаров.
- А чего с ними делать? Сидят под замком - и прекрасно, там им самое место, - отвечал немец. - Таким образом мы избавляем себя от беспокойства, ибо время наступает смутное, чем Каин не преминул бы воспользоваться, будь его дружки на воле. А их мы избавляем от повреждения их совести…
Узнав занятный пассаж государыни, столь ловко примененный, Архаров расхохотался.
- Ступай, Карл Иванович, утешил ты меня…
Немец вышел не сразу - он словно бы ждал, что к нему обратятся еще с каким-то вопросом. Это Архарову не понравилось - Шварц слишком хорошо выучился читать по обер-полицмейстерскому лицу, пусть даже, как казалось Архарову, совершенно спокойному.
Когда дверь все же захлопнулась, обер-полицмейстер подумал, что обязанность брить бороду при его ремесле приносит более вреда, чем пользы. Это при дворе кавалеры должны блистать гладкими, как у девиц, образинами, полицейскому же следует прятать лицо - вон, как приведут злоумышленника, у коего один кончик носа торчит из нечесанной волосни и даже глаз не разглядеть под кудлатыми бровями, так черта с два прочитаешь, что у него на роже написано, он же читает без препон и помех…
Много еще было в тот день разнообразных дел, за которые он брался охотно, однако душа к ним почему-то не лежала. А почему - Архаров бы вовеки даже на исповеди не признался. Он и домой ехал, не чувствуя усталости и не радуясь отдыху. Было такое ощущение, словно бы ум и тело, сговорившись, работали дружно, в одной упряжке, совершая все необходимое по службе, а душа как-то устранилась…
На Пречистенке Архаров встретил в сенях собравшегося было уходить Матвея и оставил его на ужин. Тут-то тело наконец поссорилось с умом и потребовало вознаграждения. Длился еще Петров пост, поэтому обер-полицмейстер приналег на рыбное. Он от волнений, считай, весь день не ел - а тут Никодимка, обрадовавшись, что их милости Николаи Петровичи нагуляли изрядный аппетит, понесся на кухню к Потапу требовать новых разносолов.
Обычно архаровский ужин состоял из четырех блюд, главным из которых была каша. Он даже часто не велел готовить для себя одного, а чтобы принесли с людского стола. Тут же, казалось, он решил вознаградить себя и за беседу с Каином, и за все прочее. Ему подали икру, нарезанный провесной балык, вязигу с хреном, грузди с маслом, семгу, грибы с луком, Потап на скорую руку приготовил грибы в тесте и уху на сковороде, и все это обер-полицмейстер съел быстро, почти не ощущая вкуса, и ел бы еще, да Матвей, опомнившись, закричал на него, грозясь несварением желудка.
Нельзя сказать, что Архаров от этого шума опомнился. Он хотел было как-то ответить Матвею, но не нашел слов. Сытная еда привела его в полусонное состояние - всякое движение казалось невозможным, в том числе и движение языка для выговаривания слов. И это было прекрасно - он отдыхал, душа молчала, ум блаженствовал в приятном безделии. Даже глаза сузились, как будто тело всерьез вознамерилось спать в столовой на стуле.
- Да ты и дышать уж от обжорства своего не в силах! Ты же как загнанный конь дышишь! - продолжал возмущаться Матвей.
Архаров, словно в подтверждение, громко вздохнул и стал вылезать из-за стола. Тело отяжелело до неимоверной степени. И что-то, видимо, стряслось с лицом - Архаров понял это по тому, с какой тревогой Матвей, подойдя и удержав его за плечо, глядел на него.
- А ведь вроде и не пил, - сказал доктор. - Что с тобой такое творится? А, Николашка?
- Да здоров я, здоров, только проголодался, - тихо отвечал Архаров. - Вот что, у меня дельце для тебя имеется. Матвей, узнай, кто из докторов лечил колотую рану. От ножа, от шпаги… Дуэлиста одного изловить надобно.
И он побрел в свои покои - грузный, сгорбившийся, как пузатый дед, это в тридцать два-то года, и лестница скрипела под ногами, и зеркало случайно отразило проносимое мимо лицо - отупевшее от сытной еды, крупное, некрасивое лицо, неправильного вида - одна бровь нависала чуть более другой, отчего казалось, будто обер-полицмейстер так всю жизнь и глядит на мир с неприятным подозрительным прищуром…
Демка Костемаров Москву знал так хорошо, как только может знать человек, с детства прибившийся к шурам. Он умел запутать след в кривых и коленчатых переулках, он помнил, где можно пролезть земляной норой, в каких кабаках есть тайные входы-выходы, бывал он и в монастырях - но отнюдь не по богомольным надобностям. Шуров привлекали не столь образа, сколь богатые оклады и прочее церковное добро. Доводилось Демке бывать и в Сретенской обители.