Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 50)

- Господи Иисусе, - молвил Шварц, вдругорядь крестясь. - Хотелось бы мне знать, что он затеял.

- Да уж не помирать затеял! Марфа говорит - не сразу к ней заявился, сперва где-то дня два-три или более с дороги мылся-чистился, отдыхал, а я так думаю - сведения собирал.

Говоря о Каине, Архаров не мог сидеть на постели - вскочил.

- Да, это он умеет, - согласился немец.

- Может ли такое быть, что он придумал для нас некую ловушку?

Архарову никогда не думалось лучше на ходу, он предпочитал размышлять сидя, но тут его понесло по просторной спальне быстрыми шагами, едва ли не той мелкой побежкой, которой он передвигался, когда следовало спешить; в драке, впрочем, он шаги делал крупные, подстать размаху рук.

- Коли так, он там, в Сибири, из ума выжил. Строить пакости московскому обер-полицмейстеру зело опасное занятие, - сопровождая взглядом начальство, сказал Шварц. - Коли с вами, сударь, что случится - архаровцы его на мелкие клочки издерут. Про архаровцев-то ему, поди, донесли. Хотя в ожидании маркиза Пугачева оставить Москву без обер-полицмейстера - весьма было бы разумно.

- Нет, не то… Иное. Он, якобы за негласное право поселиться в Москве, может много наобещать, и таковым образом втереться в доверие, понимаешь, Карл Иванович? И лучше меня будет знать, что делается в полицейской конторе… Ч-черт…

Ковер под архаровской ногой поехал, обер-полицмейстер еле удержался - и то, лишь взмахнув руками.

- Сие весьма похоже на правду, - подумав, сказал Шварц. - Из чего проистекает, что на встречу с ним идти надобно. И тут же приставить к Каину молодцов для наружного наблюдения. Ведь все сие - палка о двух концах. Коли некто собирается через Каина проведывать, что затевают на Лубянке, точно так же и мы через того же Каина можем проведать, не стоит ли за ним кто, не нанялся ли он к кому…

Об этом и помыслить было жутко.

- А сумеем ли переиграть? - сердито спросил Архаров и опять забегал по спальне. Шварц смотрел на него, не проявляя беспокойства и лишь плотнее кутаясь в одеяло - от этой беготни ему вдруг стало зябко.

- Коли почуем неладное - на то у нас, сударь, нижний подвал есть. И он про тот подвал лучше кого иного знает. Хотя допрашивали его еще в Преображенском…

- Он успеет уйти, а мы останемся в дураках… помяни мое слово…

За все время совместной службы Шварц не видывал обер-полицмейстера в такой растерянности.

- Николай Петрович, - поразмыслив, сказал он. - Посудите сами. Каин на Москве полтора десятка лет не бывал. Старые дружки кои перемерли, кои помереть собираются, они уже не у дел, знать что-то знают, а ремесло свое оставили. Да и кто из Марфиных давних приятелей не знает, что она с Рязанским подворьем поладила? Не такие уж они, сударь мой, дураки. Новых же дружков Каину заводить не с руки, пока не обжился, не огляделся…

- Его прислали, - твердо отвечал Архаров. - И он бы не пошел, коли бы не знал, что в Москве он безопасен. Его не старых дружков искать - его к кому-то послали, к кому-то, и желал бы я знать, к кому и для чего!

- Молодцы выследят.

- Упустят! Упустят, сволочи!

Архаров так треснул кулаком по круглому столику у постели, как ежели б уже упустили.

- Недосуг мне, сударь, глядеть, как столы ломают, - спокойно произнес Шварц. - Не угодно ли вам лечь?

- Уйди, черная душа, уйди, Христа ради, да спать ложись, - вдруг велел Архаров. Точно так же сердито, как перед тем - Марфе.

Шварц коротко поклонился - неживые букли нитяного паричка не шелохнулись, - повернулся и вышел.

Архаров остался один. Чувствовал он себя - словно охотник, что, привыкши успешно стрелять уток, сильно своей удачей гордясь и имея при себе ружьецо, заряженное дробью, вдруг набрел на матерого медведя… нет, скорее уж на волка. Дед когда-то сказывал, что медведя несложно перепугать, особливо коли бить железом о железо, трезвона он не любит и удирает, оставляя весьма вонючий след, кишки у него с перепугу мигом отворяются.

А волк смел и хитер.

Что там дед-охотник толковал про волков?…

Вывалилось из памяти…

Отродясь не было Архарову так жутко. В детстве разве что, от сознания: одному против всех не устоять. И то - верил, что коли умрет, то не по-настоящему, просто будет больно, а потом боль прекратится и он будет как-то жить дальше.

Потом он уже умел дать сдачи, потом была полковая жизнь, тоже ничем дурным не грозившая. Чума - и та не успела Архарова испугать, он видел ее на излете. Далее, на обер-полицмейстерском посту, он тоже был более или менее в себе уверен и знал: риска почитай что нет. Кабы не удалось поймать истинных убийц митрополита Амвросия, ничего страшного не случилось бы. Кабы не обезвредил шайку карточных шулеров - тоже не пострадал бы. Охота за прочими мазуриками была иной раз захватывающей - но, упустив кого-то из этой братии, Архаров не ощущал угрызений совести. Так Господу было угодно, из-за одного мазурика, даже из-за десятка, обер-полицмейстера с должности не скинут.

Сейчас речь впервые шла о жизни и смерти.

Смерть Бибикова означала, что бунтовщики вскоре могут перейти в наступление, но действовать будут умнее, чем зимой, поскольку кое-чему научились. И не на Оренбург, никому не нужный, бросят свои силы, а на город действительно в стратегическом отношении значительный. Архаров не только носом - всеми частями тела чуял: затишье временное, ибо их силы далеко не иссякли, маркиз Пугачев не схвачен.

Коли он, Архаров, тридцатидвухлетний обер-полицмейстер, мало чему обученный, проворонит те хитрые связи, которые наверняка уже есть между бунтовщиками в городе и бунтовщиками за его пределами, прольется такая кровь!… И он не сможет, как отважное московское дворянство в чумное лето, бросив особняк на Пречистенке, удариться в бега, спрятаться в подмосковной или у родни в Петербурге. Он вместе с архаровцами пойдет в бой, иначе никак не получится… а уцелеет ли - Бог весть…

Сейчас, один в спальне, завернувшись в розовый шлафрок на меху, сунув зябнущие ноги в пантуфли, Архаров стоял лицом к лицу с незримым маркизом Пугачевым, имея за спиной всю эту суетливую, простодушно хитрую и непредсказуемо зловредную, безалаберную и беззащитную Москву. И он был на виду, а эмиссары маркиза - в тени, по закоулочкам. Вот один, похоже, объявился!

Объявился тот, кого Москва все еще помнит. И одни встрепенутся в ужасе, потому что пришел человек, ведающий их тайные смертные грехи. А другие встрепенутся от радости - пришел милостивец, который простого обывателя не обижал, то девке приданое даст, то парнишку, с пути сбившегося, простит и деньгами наградит. Да коли он от Марфы уйдет - его многие с радостью примут, спрячут, на посылках у него станут служить. Что бы там старый дурак Шварц ни утверждал!… И что бы Марфа ни врала про Каиново намерение тихо лечь да помереть!…

Тут Архарова вдруг осенило.

Он свел наконец концы с концами. И заорал так, что весь дом, поди, проснулся:

- Никодимка! Тащи сюда Шварца, дармоед! Кофей вари! Сухарей тащи поболее!

Когда Шварц явился, опять завернутый в одеяло, но при паричке, Архаров уже выстроил в голове все доводы и контрдоводы. У него образовалось стройное понимание событий, и Шварц по лицу начальства видел - первая паника успешно преодолена, и начинается работа.

- Ты уж прости, черная душа, - сказал Архаров, - устроил я тебе праздник… Но, видишь сам, не до галантностей. Садись. Сейчас кофей поспеет. И слушай. Помнишь ли, как Марфа нам налетчиков сдала?

- Как не помнить.

- И сколько у нее было недомолвок?

Шкарц кивнул.

- Ты сам дивился - людишки на Москве пришлые, знали только свою деревню да почтовый тракт. И вдруг заявляются как раз на тот двор, где хозяйка может краденое втихомолку купить. Я уж тогда Марфу спрашивал, не знает ли, кто на нее этих грабителей навел. Божилась, что сама в толк не возьмет. А теперь-то я и задумался - не сожитель ли ее драгоценный проверял, на прежнем ли она месте да держится ли прежнего ремесла.

- Ваша милость иное говорить изволили, - хладнокровно напомнил Шварц.

- А потом, помнишь, не ты ли удивлялся, что мужичье сиволапое из такого медвежьего угла, что там и о московской чуме-то не слыхали, вдруг, разгромив барскую усадьбу, бежит не маркизу Пугачеву навстречу, а точнехонько в Измайлово, на остров, где не один клевый маз прятался. И при том, шаля разом и на Стромынке, и на Владимирском тракте, сие мужичье превосходно знает расположение просек в зверинце.

- Да, я отметил сию несообразность.

- Затем - кто-то ночью приезжал, кто - хрен его душу ведает, но бритый. А Марфа как раз и проболталась, что Каин с дороги уже очухался, бритый к ней явился. То есть, бритье ему привычно.

- За те годы, что он в Сибири провел, немудрено было бы и отвыкнуть, - заметил немец. - Однако мысль ваша мне, сударь, ясна.

- Говорил же я, что этими налетчиками нам кто-то кланяется. И Марфа превосходно знала, что Каин где-то поблизости. Статочно, были с ним, прежде чем его на каторгу повезли, какие-то тайные уговоры… - тут Архаров вспомнил неподдельный Марфин страх, но страх его соображениям не противоречил - очевидно, Марфа знала твердую руку своего бывшего любовника и вновь под нее попасть не хотела. - Вот такой узелок завязался. С Каина бы, как я полагаю, сталось взяться за старое… Пошалить сперва на Владимирском тракте, потешить душеньку…