Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 52)
Перейдя речку через старенький Горбатый мост, Архаров сверился мысленно с описанием, сделанным Степаном Канзафаровым, и повернул направо. Тут же и увидел тот самый трактир, где имел резиденцию опальный драматург.
Архаров вошел в трактир, чувствуя необычайный подъем всех чувств. Его веселил маскарад сам по себе, а также веселило, что ни один из посетителей не тычет в него пальцем, шипя товарищу: «Ишь, обер-полицмейстер пожаловал…» Вороной паричок, выданный Шварцем, правда, несколько был туг, и Архаров опасался, что начнет сползать. Однако он исправно прикрывал лоб и уши, а темная пудра, не слишком заметная в освещенном лишь полудюжиной сальных свечек трактире, делала широкое лицо как-то суше - в этом он, к своему удивлению, убедился перед зеркалом, когда невозмутимый Шварц снаряжал его на дело. И появилось в нем что-то нерусское - благодаря сочетанию цвета кожи, накладных волос и длинноватого носа, наверно.
Архаров огляделся - ага, присутствует… Кто бы еще притащился в трактир, как сидел дома, в полосатом шлафроке, украшенном анненской звездой? Много в Москве чудаков, но сие чудачество всех прочих почище… и в пантуфлях, поди, сверкая голыми пятками… благо погода уже позволяет подобные дурачества…
Он вразвалочку направился к тому дальнему углу, где задумчиво сидел, придерживая рукой оловянную стопку, и изучал закопченный потолок стихотворец и драматург Александр Петрович Сумароков.
- Коли я тебе, сударь, не помешаю, - начал было Архаров, но оказалось, что он собирается подсесть очень даже кстати.
- Садись, сударь, - сказал Сумароков. - Вели, чтоб налили. Мне подлецы в долг уж более одной не наливают. Врут, будто я спьяну долгов не помню. Ты знаешь ли, кто они сами таковы, сии пьяные рыла? Зрители пошлых мещанских драм! В благородных классических чувствах они более не нуждаются!
Обведя взглядом тех, кого возможно было разглядеть, Архаров безмолвно согласился с драматургом: тут было не до благородных классических чувств, сплошь такие рыла, по которым Кондратий Барыгин с Ваней Носатым плачут. А заодно и неприметно принюхался. Походило на то, что господин Сумароков всю светлую неделю праздновал, не отнимая руки от стопки.
- Мне нальют, - пообещал он драматургу. - Сейчас кликну… А ты ведь, сударь, человек знатный, я тебя узнал. Ты трагедии для лицедеев пишешь.
- Пишу… а что проку? Сей бешеной державе классические трагедии, написанные благородными стихами, нужны, как чирей на заднице… Покуда правят ею тираны вроде господина Салтыкова…
- Уж так ли не нужны?
- Правду тебе, сударь, говорю! Сему господинчику ночной горшок актерки Ивановой дороже славы отечественного театра! Не веришь? Актерка Иванова лежала пьяная и не соблаговолила приехать на генеральную репетицию трагедии моей! Таковой дуре только горох лущить! А не представлять благородных героинь! Он же за нее вступаться вздумал! А я не желал, чтобы сия дура была Ильменой - больно много ей чести! Я государыне жаловался… государыня изволила немилость мне объявить… и что же? Лишь тиранство свое явила! Жестокое тиранство, сударь, до такого и злейший враг бы не додумался - она копию своего мне письма болвану Салтыкову отправила… а он, как сплетница последнего разбору, по всей Москве разнес!…
Архаров молча снес то, что покойного московского градоначальника пьяный драматург при нем назвал болваном.
- Чудно, - заметил он, меж тем как трактирный половой, повинуясь щелчку его пальцев, подбежал и склонился в поклоне. - Штоф водки, огурцов миску, подовых пирогов с мясом и с капустой, пожирнее, что там у вас еще найдется, все тащи! А вот всегда было мне любопытственно знать, откуда те трагедии берутся. Неужто садится человек и, глаза в потолок уставя, вот так прямо принимается сочинять?
- Видел ли ты мою трагедию «Синав и Трувор»? - спросил драматург.
- Видывал, - тут же преспокойно соврал Архаров.
- Ну и что скажешь?
- Изрядно. Потому и спрашиваю, что понять не могу - откуда все сие к тебе, сударь, в голову попало? В истории вычитал? Либо сам все изобрел?
- В истории, пожалуй, вычитаешь! - вдруг возмутился Сумароков. - История скупа! Три, четыре слова скажет - и замолкает! Был-де такой-то князь - и помре! А ты изволь из них выводить идеи и характеры!
- Так где ж там те три или четыре слова? - преспокойно продолжал расспросы Архаров.
- А на что тебе?
- Уразуметь хочу. Я-то писать неспособен, когда что надо накалякать - своему Сашке диктую, он пишет, я руку прикладываю.
Вот это было чистой правдой.
Перо не слушалось архаровской руки, брызгало, баловалось, и простые слова тут же делались загадками - приходилось выговаривать их беззвучно губами, чтобы понять, из каких букв они состоят. И то - случались словечки, которые Архаров смолоду всякий раз писал иначе, потому что запомнить их правильный вид был не в состоянии. Тут, он, кстати, не был оригиналом - три четверти дворянства именно так и излагало на бумаге свои мысли, всякий раз изобретая особливую грамматику и орфографию.
- Ну, уразуметь мудрено. Вот сказано в истории, что Киевское княжество с трех братьев пошло, звали их - Рюрик, Синав и Трувор. И про походы немного. Я стал рассуждать - для трагедии не только кавалеры потребны, должна быть еще благородная героиня… ну, где ее, дуру, взять? Ага, думаю, потребна мне княжна! Коли просто киевская княжна, так и трагедии никакой - честным пирком да и за свадебку. А пусть, думаю, она новгородского посадника дочкой будет. Кто тогда новгородским посадником был и наплодил ли дочерей - никому неведомо. Далее - имя. Ну, черт ли скажет, как тогда княжон крестили - да и святого крещения не было. А при Новгороде - Ильмень-озеро, слово звучное. Стало быть, вот у меня уже и есть княжна Ильмена. А посадник пусть будет Гостомысл.
- Ишь ты! - восхитился Архаров. - Вроде пока все просто. Да что ж это водки не несут?
- Просто, да не всякому дано! Вон историю всякий кадет в Петербурге читал, потому что заставляют. Что ж все кадеты не сели да каждый по трагедии не написали? Потому что вас, читателей да зрителей, прорва, а Сумароков - один!
- Вот уж точно, - проворчал Архаров. - Да только не вопи так, сударь, люди озираются. А что, коли, скажем, государыня бы вычитала в истории про иных каких-то князей да велела написать трагедию - и написал бы?
- А что ж! Коли велела бы… Так ведь ей судьба российского театра безразлична! После чумы подал я проект об учреждении театра московского, и тут же подал свой проект Ванюшка Дмитревский. Ну, казалось бы, один - знаменитый драматург, вся Россия над его трагедиями слезами обливается! - воскликнул Сумароков. - И второй - театральная душа, сам пьесы ставит, сам на театре играет! И оба готовы душу положить за государственный театр! А государыня возьми да и отдай московский театр на откуп дураку итальянцу! Извольте радоваться - Гроти! А откуда он взялся - никто так и не понял! Гроти! Сказывали, в своем отечестве в балаганах паяцев изображал! Ну вот при нем и дождались - публика в театр не ходит, впору закрывать! Я знаю, государыня меня невзлюбила, полагает - я ее государством править на дурных примерах учу! Вот тоже учитель взялся! А коли даже так?…
Тут наконец пожаловал половой и выставил на край стола все, что было спрошено.
- Да Бог с ними, с примерами, - сказал Архаров. - Про имена мне все понятно… да ты пей, сударь мой, пей и закусывай. Я ведь для того тебя и угощаю, чтобы приятную беседу иметь. И чтобы ты меня вразумил…
- Беседу о возвышенном, - поправил драматург и тут же расплескал по стопкам из тяжелого зеленого штофа мутноватую жидкость. - Твое здоровье, сударь, не прогневайся, не знаю, как по батюшке.
- Николай Петров, - опять же не соврал Архаров. - И твое здоровье, Александр Петрович.
Выпили. Хорошо пошло, мягко, с приятным жаром во внутренностях. Архаров даже удивился - давно не было от водки столь нежного удовольствия. Закусили толстыми ломтями сильно начесноченного сала.
- И сейчас, поди, трагедию пишешь? - спросил Архаров.
- И пишу! Переписываю, вернее сказать.
Архаров насторожился.
- А для чего, сударь?
- Тс-с-с! - драматург изобразил лукавого купидона, прижимающего пальчик к губам. - Ни слова, сударь, не то… тираны не дремлют!…
- Известно, не дремлют, - вполголоса согласился Архаров. Ему не хотелось, чтобы драматург вдруг начал проповедовать борьбу с тиранами как раз тогда, когда удалось удачно начать разговор о переписываемой трагедии. И потому он несколько уклонился от темы:
- Жалко мне тебя, Александр Петрович. Душу ведь свою за театр кладешь, а кто ценит?
- Ни одна собака! - подтвердил драматург.
- Может, лишь лет через сотню поймут, сколь ты был велик, такое часто случатся, - обнадежил Архаров. - Вот ты пропился весь, кафтан пропил, в шлафроке через дорогу в кабак бегаешь, а ведь приходишь домой и сочиняешь трагедию! Не обидно ли это - что лишь правнуки оценят? Я бы с тоски удавился!
- А я, вишь, все никак не удавлюсь! Нет, не все лишь подьячие театром правят, находятся люди тонкого и отменного вкусу, - сообщил Сумароков. - Пирог-то вон прямо на меня глядит.
- Ну так и ешь, для того он сюда поставлен, чтобы съели. Нет, сударь, людей отменного вкуса уж не осталось, нет их на Москве, все в Петербург перебежали…