Далия Трускиновская – Дополнительное расследование (т.2) (страница 96)
За последние сто лет воздействие человека на планету, проникновение в природу физических законов нашего мира неуклонно возрастает. Неизмеримо повысились уровень и интенсивность мышления. К примеру, сегодня мы занимаемся также одним из сложнейших видов энергии — биополями...
— Извини, но ты, кажется, ушел в сторону. При чем здесь биополя и время? А кроме того, о быстротечности времени говаривали и древние. Возьми того же Платона, Конфуция...
— Я выдам еще одну банальную истину: в природе все взаимосвязано. Моя гипотеза заключается в том, что чем выше интенсивность мышления и соответственно больше энергетический потенциал биополей, тем выше скорость времени.
Пока я не могу привести конкретных фактов. Однако возьмем пример из области схоластики: то, что мы называем акселерацией, или ранним развитием детей. Я наблюдал за своей Ленкой, которой семь лет (отлично помню себя в этом возрасте), и могу уверенно сказать, что, хотя я и не был самым глупым среди сверстников, она обгоняет меня по умственному развитию того же периода, по диапазону увлечений и интересов лет на пять, а то и больше.
Значит, на каком-то нейронном уровне мозг ребенка получает импульсы, стимулирующие и ускоряющие его работу, затем подключаются и физиологические аспекты. Но ведь преждевременное развитие подразумевает и преждевременное старение. Кстати, аналогичная вещь прослеживается не только на наших детях, но и на людях среднего поколения. Не случайно за последнее время произошел резкий скачок в плане невротических заболеваний и психических расстройств.
— Все это смахивает на фантастику, — заметил я. — Ты случайно не переквалифицировался в писатели?
— Пока нет. Есть одна задумка, каким образом можно подтвердить мою гипотезу. Хочу собрать приборчик, тем более что в ближайший месяц у нас будет затишье, основные разработки закончены. На носу коллективный отпуск, а нескольких способных ребят я попрошу остаться и помочь...
Помню, мы еще некоторое время обсуждали эту тему, а затем разошлись по комнатам.
Идея Олега меня поразила, хотя и думалось: что, если это не фантастика, а истина, но страшноватенькая?
На следующий день мы расстались и закрутились по своим орбитам. Несколько раз общались по телефону. Я знал, что дела у Олега не клеятся, хотя в чем, он не уточнил. Затем позвонила Татьяна, его жена, которая жаловалась на непонятные раздражительность и странности в повелении мужа и интересовалась, не знаю ли я причины этого. Обещал заглянуть к ним. Однако в тот же вечер, а вернее, ночью раздался звонок в дверь. Открыв, я увидел Олега. Больше всего меня поразил не его поздний визит, а тот факт, что он, ни слова не говоря, прошел на кухню и поставил на стол бутылку коньяка. При этом он явно находился «под мухой». Это было невероятно! Отвращение Олега к спиртному не раз служило в наши юношеские годы поводом для плоских шуточек и острот над ним.
Я занялся чаем. Присели. Выпили. Помолчали.
— Что произошло? — не выдержал я.
Олег издал смешок, от которого у меня по телу поползли мурашки.
— Что? — переспросил он. — Да почти ничего. Не знаю, как и начать... Еще подумаешь: свихнулся!
— Ладно, кончай интродукцию. Выкладывай. Ближе к телу! — я начал потихоньку заводиться.
— Помнишь мою идейку о времени?
— Еще бы, — с чувством сказал я. — Она мне три ночи спать не давала.
— В общем, приступил я к разработке прибора. Поначалу все шло гладко. Даже успел провести макетные испытания. А когда занялся окончательным монтажом, началась чертовщина!
Однажды прихожу на работу, а со стола исчез один из основных блоков схемы. В лаборатории нас было только трое. Слава и Рейн — отличные, испытанные ребята. Сам я вечером ушел последним и собственноручно поставил лабораторию под сигнализацию. Целое расследование провели. На третий день выяснилось, что блок смахнула со стола в корзину уборщица.
Я стал осторожнее, все схемы, чертежи, расчеты стал хранить в сейфе. Через две недели пожар в лаборатории. Сейф-то остался цел, а вот содержимое... Потом озверело начальство и заставило заняться разработкой, практически не по нашему профилю. Потом серьезно заболела Ленка... Потом...
Олег приложился к бутылке и посмотрел на меня дикими глазами.
До сих пор я самонадеянно считал, что меня невозможно чем-либо по-настоящему испугать. Оказалось, ошибся... Даже с моим филологическим образованием было понятно, что количество «случайностей», выпавших на долю Олега, вышло за рамки логики и здравого смысла.
Стены квартиры угрожающе надвинулись. И даже моя маленькая кухня, где я так любил читать и работать, больше не казалась уютной, а напоминала мрачный подвал алхимика.
— Что же случилось потом? — спросил я.
— Еще эти идиотские звонки посреди ночи. Поначалу в трубке стояла тишина. Затем начиналась какая-то тарабарщина, напоминающая испорченную магнитофонную запись. В этой какофонии я только и разобрал два слова: не надо... Так повторялось неделю. Вчера я отключил телефон... — Олег умолк.
— И...
— Он зазвонил... и опять...
— Знаешь, — сказал я решительно, — можешь послать меня к черту или к его двоюродной бабушке, но мой тебе совет: брось «временны́е» изыскания, и как можно скорее. В конце концов у тебя интересная работа, начальство ценит, прекрасная семья. Что еще нужно человеку для счастья? И не советую тебе распространяться о случившемся.
Не знаю, чем можно объяснить все «чудеса», которые с тобой произошли. Вмешательством ли потусторонних сил, игрой природы, пришельцами из космоса или еще чем-то. Но ясно одно: кому-то не надо, чтобы ты занимался ЭТИМ. А теперь раздевайся и ложись спать. Домой я тебя не отпущу.
Олег вяло кивнул. Я так и не понял, слышал ли он мою тираду или нет.
Утром мы расстались, а вечером я улетел в Свердловск на фестиваль политпесни. Несколько раз пытался дозвониться до Олега, но безуспешно.
Вернувшись через две недели, я позвонил Олегу прямо из аэропорта. Незнакомый женский голос ответил, что Олега нет, и поинтересовался: кто звонит?
Я назвался.
— Приезжайте к нам, Андрей. У нас горе. С вами говорит Лиза — сестра Олега.
— Что... неужели...
— Нет-нет, он не умер. Но... он в больнице... я не могу по телефону... приезжайте...
— Буду через полчаса, — ответил я и бросился на стоянку такси. Там стоял хвост часа на полтора. Частник заломил такую цену, за которую где-нибудь на Севере можно было бы арендовать самолет, но иного выхода не было.
Когда открылась дверь, я сразу же спросил:
— Где Татьяна?
— Проходите. Сейчас я вам все объясню.
Мы присели на диван.
— Олег находится в психоневрологической больнице, — начала Лиза.
— Как это случилось?
— Три дня назад посреди ночи он вдруг начал буйствовать, крушить мебель, кидаться на стены. Таня вызвала «скорую», и его увезли. Она поехала в больницу. Уже второй день обивает пороги врачей, чтобы пропустили к нему, но безуспешно. Скажите, — она с надеждой взглянула на меня, — может быть, вы знаете, что случилось с Олегом? Ведь это какой-то кошмар! Он никогда таким не был...
Я отвел глаза.
— Перед отъездом Олег заходил ко мне, — ответил я. — Правда, он был немного взвинчен из-за неполадок на работе, но ничего сверхнеобычного я не заметил...
Лиза посмотрела на меня и ничего не сказала. Слезы текли по ее осунувшемуся лицу.
Я никогда не был хорошим утешителем. Мы расстались через полчаса.
Медленно шагая к остановке, я лихорадочно пытался выработать мало-мальски логичный план действий. Прежде всего надо добраться до Олега, переговорить с ним. Перебирал в уме фамилии знакомых врачей, через кого можно было бы выйти на психдиспансер.
Вернувшись домой, прошел на кухню и как раз ставил чайник на газ, когда в комнате раздался грохот. Уронив чайник, я кинулся туда и обнаружил на полу люстру, вернее, то, что от нее осталось.
Опустился на стул и закурил: «Первое предупреждение. Значит, следующим на очереди я». Настало ВРЕМЯ решать...
Александр КОПТИ
УСЛОВИЕ ПЕРЕХОДА
— Вы проиграли! — синтезированный голос звучал торжественно, с едва уловимыми нотками сарказма.
— Ах ты, чертова консервная банка! — Леон с ненавистью переводил взгляд с робота-уборщика, расположившегося в кресле, на экран дисплея с застывшими фигурками. — Начинаем новую, — прорычал он, ткнув пальцем в клавишу ввода.
— Напоминаю, — робот смачно скрипнул пластиковым коленом (как это ему удавалось, для Леона оставалось загадкой), — счет 36:2 в мою пользу!
— Без тебя знаю!
Через полчаса ситуация повторилась. Несколько секунд Леон сидел молча, затем, едва шевеля губами, приказал:
— Марш в грузовой отсек! Драить банки с фторозолом, чтоб ни единого пятнышка не осталось.
— Операция очистки проводилась три дня назад, — меланхолично констатировал робот.
— Заткнись!
— Согласно шестнадцатому параграфу Кодекса, выплескивание отрицательных эмоций на робота приравнивается к издевательству над ним, тем самым...
— Что?! Бунт на корабле?! — завопил Леон, хватая с пульта толстенное описание «Унигейма». — Я т-тебя, микропроцессорный инсинуатор! Пока я капитан, не смей и заикаться о Кодексе! Тоже мне искусственные разумные существа. Интеллектуалы! — на последнем слове Леон сплюнул.
Робот тут же подтер пол, развернулся, демонстративно скрипнул суставами и удалился.
Леон, не глядя на пульт, ткнул пальцем сенсор и уставился в видеоэкран отсутствующим взглядом. Обида, такая знакомая обида заполняла его: «Всегда не везет». И когда, испугавшись конкурса в университет, пошел на космофак. В конце концов и в космосе много интересного. Просторные салоны межзвездников, белый мундир с золотыми нашивками, очаровательные путешественницы, с восхищением взирающие на космического аса... Может, все и сложилось бы, не урони он в период стажировки на палубу лихтера семитонную капсулу. Угораздило нажать не ту кнопку! И хотя никто не пострадал, этой швартовки ему не простили. Два года работы орбитальным диспетчером в захолустье, потом припланетный каботаж на стареньком буксире.