Далия Трускиновская – Дополнительное расследование (т.2) (страница 94)

Но пока я проповедовал на опорной станции насчет взаимной любви, мое время стремительно неслось в одну сторону, время Лиалы — в другую.

Времени уже вовсе не было. Всеми правдами и неправдами я связался не более не менее как с Классификационным Центром. В конце концов, только от него зависело отнести планету к определенной группе. Если на нее сгоряча наложат запрет до неопределенных времен — тогда крах. А если их удастся убедить, что есть хоть малейшая перспектива для контакта, — победа! И сам факт этой победы уже прозвучит для Берни достаточно солидно и убедительно.

Разумеется, у них уже были рапорта Главной разведбазы нашей трассы, в которых фигурировали все мои подвиги. Но знал я также, что моими графиками заинтересовалась одна почтенная лаборатория. Так что в случае неудачи мне грозил выговор за то, что прыгаю через голову начальства, не больше... А в случае удачи...

Сеанс связи вышел короткий, я тараторил, как взбесившийся кристаллофон, и почему-то особенно напирал на то, что планету явно посещали и посещают представители неизвестной нам цивилизации, живущие скорее всего по нашему времени — иначе откуда эта вера в пришельцев и чуть ли не культ Посвященных? А загадочный Приют для детей с нарушениями памяти? Ну, все, что успел, я им разложил по полочкам. Одного не учел — проклятой пульсации.

Мне велели ждать решения на опорной станции. Туда и пришел первый нагоняй от моего начальства за неумеренную инициативу. Я перехватил его и скрыл от Берни и прочего экипажа. Время я тратил на то, что Берни обозвал сгоряча псевдонаучным графоманством. По моим подсчетам, два месяца моего отсутствия могли равняться пяти-шести годам для Лиалы. Может быть, семи. Из этого я и исходил. Но из лаборатории мне сообщили, что если все данные, собранные зондами и мною лично, верны, то на Сентиментальной время от времени происходит что-то вроде вспышки, дающей сгусток уплотненного времени. Каков механизм этого безобразия, я не знаю. Да и никто пока, наверное, не знает.

Я преследовал Берни, я донимал его днем и ночью, да еще из лаборатории меня обнадежили, и он не выдержал.

— Забирай свою красавицу! — заорал он. — Вези куда хочешь! Чтоб в течение суток снял ее с Сентиментальной и смылся с опорной станции! Мне вся эта ерунда ос-то-чер-те-ла-а-а-а!

За два часа я приготовился к спуску. Аппарат ждал меня в камере, а я, распевая дикие арии из неизвестных человечеству опер, влез в костюм. И тут в дверях моего бокса возник Берни.

— Все отменяется, — мрачно сказал он.

— Ты донес в Классификационный Центр! — вот первая чушь, пришедшая мне в голову.

— Перестань. Я никогда этим не занимался. Просто они наконец приняли решение. Сентиментальная оставлена вне контакта. Трассу — и ту закрывают.

— А лаборатория?..

— Чего не знаю, того не знаю. Ведь они же сражались за твою гипотезу?

— Ну?

— Ну, так очень может быть, что планету закрывают как раз потому, что твоя гипотеза победила. Кому нужна планета с обратным течением времени? И какой планете нужны пришельцы из другого, как ты изволил придумать, хронопотока?

— Нужны, — безнадежно сказал я.

— Выходит, никуда я тебя не пущу.

— Пустишь.

— И не проси.

Тут на борту опорной станции произошло неслыханное — драка. Ошеломленный Берни даже не мог мне толком воспротивиться. Заперев его в боксе, я понесся к аппарату. По дороге рассуждал примерно таким образом — я разведчик, приживусь где угодно, а уж на Сентиментальной — запросто! Даже перспектива заучивания наизусть стихов меня больше не пугала. Главное — вернуться к Лиале. А слава первооткрывателя хронопотоков пусть достанется кому угодно — желающие найдутся!

В общем, когда я подлетал к орбитальной, чтобы оттуда спуститься на планету, план действий уже созрел. Я даже знал, как избавлюсь от амулета и чем именно собью с толку погоню.

Самое смешное — что я осуществил этот план безукоризненно.

Но когда я вышел из леса, то остановился в великой растерянности.

Луг между опушкой и поселком был весь в воронках, как будто его бомбили метеориты. Параллельно тропе извивалась глубокая, чуть ли не в мой рост, канава, то поворачивая вдруг в сторону под прямым углом, то опять возвращаясь. И еще я споткнулся о странную штуку. Я бы назвал ее прадедушкой лучемета — у нее тоже имелись дуло, кассетник, спусковой тумблер и еще кое-какие детали, но изготовлена она была, судя по виду и весу, из древесины. Впрочем, может, только частично.

Я подобрал ее, чтобы спросить у Лиалы — как всякий молодой разведчик, я гордился тем, что разбираюсь в марках оружия, и не мог потерпеть, чтобы имелось хоть что-то, мне незнакомое.

Поселок стал еще меньше, и вид у него был такой, будто его пытались снести, но на полдороге передумали.

Дом Лиалы стоял на месте, но тоже пострадал. В одной из стен была пробоина, здоровенный пролом, через который можно было войти.

Я, разумеется, кинулся к этому пролому, но меня строго окликнули. Я повернулся и увидел подходившего мужчину. Дуло его лучемета, потому что названия этой штуки я до сих пор не знаю, было нацелено на меня.

— Ты чей? — спросил он.

— Свой, — больше мне ничего не пришло в голову.

Из пролома выглянула женщина.

— Оставь его в покое! — закричала она. — Тут только что прошли наши цепью. Всех, кого можно было выловить, они выловили!

— Он мне не нравится, — заявил мужчина, — я покараулю его, а ты беги на пост.

— Говорю тебе, он не из них. Ты смотри, как он одет и что у него на шее.

— Но он и не наш.

— Ладно, хватит! Иди, незнакомец, куда идешь,— обратилась ко мне женщина, выбираясь из пролома.

— Благодарю тебя... — хотел было я начать уцелевшую в памяти с прошлой экспедиции формулу вежливости, но ей было не до меня. Она уже бежала к мужчине.

— Ты подписал Документ?

— Да.

— Сумасшедший...

Она опустилась на рыжую траву возле его ног, обутых в грубые сапоги.

— Как я тебя просила... как я тебя умоляла...

— Все подписали. У нас не было выбора.

— Я же на коленях перед тобой стояла...

— По-моему, тебе понравилась война, — жестко сказал мужчина. — Тебе очень понравилось ночью красться по чужим огородам и собирать незрелые ормаканы на развороченных грядках. Тебе понравились вечно голодные лица наших детей. Тебе понравилось, что наш дом наполовину разнесло!

— Но разве не было другого выхода?

— Не было. Вот, смотри, я принес тебе копию Документа. Тут все ясно сказано: «Стремление к техническому совершенству оказалось пагубно для нас, и из десяти ученых, занятых техническими проблемами, лишь двое улучшали ткацкие станки, плуги и повозки. Остальные создавали оружие. Этому пора положить конец. Если не удержать тех, кто стремится к техническому совершенству, в один ужасный день они придумают оружие, которым можно будет взорвать целый город».

— Это правда, — согласилась женщина, — все беды из-за них.

— Так о чем же ты споришь? Эти люди нам не нужны. Пусть уж лучше мы будем пахать землю теми же плугами, что и наши деды.

— Да, но чем же виноваты дети?..

— Разве ты хочешь стать матерью ребенка, который вырастет и погубит все живое?

— Нет! — воскликнула она. — Но я буду учить своих детей только добру, и они вырастут...

— Ты же знаешь, что это от тебя не зависит, — печально сказал мужчина. — Уж если ты родишь ребенка с техническими способностями, то они рано или поздно проявятся.

— Но ведь он может придумать что-то хорошее, доброе...

— Скажи, — ласково обратился к ней мужчина,— как по-твоему, кто придумал Документ и кто его подписал?

— Не знаю.

— Но ведь не один же человек его сочинил! И все в нашем краю идут подписывать его, все, понимаешь! Всем надоела война, и никто не хочет риска. Все согласны на то, чтобы дети несколько раз проходили проверку! Все согласны, что детей с агрессивными склонностями нужно приравнять к больным и лечить! Все готовы к тому, что если в семье случится несчастье и родится такой ребенок, надо отдать его под опеку государства!

— Сколько таких проверок будет? — безнадежно спросила женщина.

— В два года, в четыре, в шесть и в десять.

— И они будут жить, как в тюрьме?

— Ты имеешь в виду этих несчастных детей, способных неизвестно что наизобретать? Не знаю. Не думаю, чтобы это была тюрьма. Нам же сказали, что их будут лечить...

— Все это очень странно. А если их не успеют вылечить и они вырастут — что с ними сделают тогда?

— Откуда я знаю! — воскликнул мужчина. — Это, в конце концов, уже не наше дело. И когда это еще будет — через много-много лет! За это время обязательно что-нибудь придумают. А пока главное — жить в тишине и покое, строить дома и пахать огороды.

— Это они очень умно придумали, чтобы Документ подписывали отцы, — горько сказала женщина. — Ни одна мать вовек бы его не подписала.

— Не знаю. Знаю только, что я устал. Я не помню, когда мы последний раз собирались все вместе, с братьями и сестрами, и говорили о хорошем, и читали стихи... А ты — ты еще помнишь наизусть свои любимые стихи?