Далия Трускиновская – Дополнительное расследование (т.2) (страница 63)

Он положил ладони на бедра, выставив вперед большие пальцы, и они нервно шевелились, круглые, в рыжих ворсинах, похожие на огромных жирных червей. Вид этих пальцев вызывал омерзение и желание раздавить их сейчас же, немедленно.

«Скоро эта земля получит иное название!» — сказал Зимагор. Что бы это значило? На что он надеется? На помощь хозяев Минора? Надо дать знать об этом логове рыжего Курна. Бежать отсюда, конечно, невозможно.

Слушая разглагольствования Зимагора, я тоскливо поглядывал на бескрайнюю морскую равнину. И представлял, как все это выглядит в зимнее время. Мертвое, скованное льдом пространство. Нигде не видно ни живой точки, ни дымка. Мощный панцирь льда, весьма каверзного и непроходимого. Глухомань, безлюдье. Несколько метеорологов живут лишь на самой северной точке побережья. К ним, бывает, вертолет ходит, да и то нечасто. Потому бродит сейчас по скалам Зимагор, самодовольно поглядывает на морскую гладь, на голубые горные вершины, на бескрайнюю тайгу. Здесь его подпольное царство, его владения, здесь его сокровища и надежда на будущее...

Зимагор не находил нужным скрывать от меня свои планы. В своем роскошном жилище, после того как были сброшены меховые одежды и Умрун удалился за ужином, Зимагор позвал меня к огромному сейфу. На внутренней, покрытой желтой краской поверхности дверцы четко была выведена исполненная с завитушками надпись: «Санкт-Петербург». «Тоже реликвия, — подумал я, — осколок прошлого века». В сейфе лежали квадратные, с оплывшими краями слитки металла.

— Вот моя сила! — сказал он. — И это только малая часть. Нам есть с чем развернуться. Не правда ли, господин полковник?

— Майор, — скромно поправил Минор.

— Не скажите, — возразил Зимагор. — За то время, пока мы сидим тут без связи, вам наверняка присвоили полковника.

— Да, да. Уже много лет нет связи, — тоскливо прошепелявил Минор.

Упоминание о связи, вероятно, расстроило и самого Зимагора. Он захлопнул сейф, сунул ключ в карман своего огромного костюма и грузно опустился в кресло.

— Видишь ли, юноша, — зыркнул он в меня пронзительным взглядом. — Ты оказался совсем не тем человеком, которого мы ждали. Просто совпадение по времени. Это тебя и спасло. Думаю, что ты будешь признателен и верно послужишь нам.

— Что вы еще от меня хотите? — угрюмо проронил я.

— Пока немного, — пояснил Зимагор. — Проведешь нас до границы.

— Границы уже давно не существует! — злорадно сообщил я. — Еще с сорок пятого...

— Это мы и без тебя знаем! — рыкнул гигант. — Можешь не рассказывать. Нас это сейчас не интересует. А что будет интересовать — расскажешь потом.

— Ничего я вам не расскажу!

— И не надо! Ты просто обозначишь на нашей карте населенные пункты, которые возникли после того, как была издана эта карта. И не только покажешь — поможешь нам обойти их.

— А вы наивны, — усмехнулся я. — Разве такая толпа людей может пройти никем не замеченной?

— Четыре человека — не толпа, — возразил Зимагор.

— Как четыре? А эти ваши... соплеменники? — кое-как подобрал я нужное слово.

— A-а... эти! Они мне не нужны больше. Отработанный материал. Им суждено отправиться к предкам. Такова необходимость. Пусть тебя не беспокоит судьба дикарей. Подумай лучше о себе. Кстати, в промывочную можешь больше не ходить. Отдыхай, набирайся сил. Я скажу Умруну, чтобы он дал в пещеру Лауласа лучшую пищу. И разумеется, ни звука о том, что ты здесь слышал.

Голова шла кругом от одного воспоминания об этом разговоре. Десятки различных вариантов того, как спасти безвинных людей, прикидывал я в ту памятную ночь и все отбрасывал, как негодные. Первой мыслью было рассказать все Лауласу, пойти в другие пещеры — объяснить людям их безвыходное положение. Но что могут сделать они, безоружные, загнанные в подземелье? Разве что ускорить трагическую развязку. Потому и не до сна было мне в ту ночь, самую, пожалуй, кошмарную из всех, что довелось мне провести в логове рыжего Курна.

Молчать дальше было бессмысленно, и потому я решил рассказать утром Лауласу о той опасности, которая нависла над ним и его соплеменниками. Кыйдик ушла к Умруну за продуктами, и мы остались в пещере одни. Снаружи было уже по-осеннему свежо. Камень остывал за ночь, и поэтому полог у входа в наше жилище плотно прикрыт. Короткие языки газовой горелки, разбрасывая по стенам голубоватые блики, нагревали воздух, и потому в нашей тесной келье было тепло и душно.

Пока я торопливо рассказывал старику о том, что мне удалось узнать из разговора с Зимагором, он сидел молча, уставившись неподвижным взглядом на ровные языки огня, и даже прикрыл глаза и, казалось, не слушал, а так себе, подремывал или думал о чем-то своем, совсем далеком от того, что я говорил ему.

Потом он неторопливо поднялся, подошел к небольшой нише в стене, где хранились его нехитрые инструменты для вязания сетей, старая деревянная посуда и скребки для обработки шкур, извлек оттуда трубку, прочистил мундштук, такой же древний, как и трубка, палочкой и, ткнув трубку в угол рта, посипел точно так, будто трубка была наполнена табаком. Под глазами его в тугие узелки сошлись мелкие морщинки, землистые, с обкусанными ногтями руки нервно подрагивали. И он все молчал, словно собирался с мыслями или старался перебороть в себе вспыхнувшее волнение, вызванное моим рассказом. Какие чувства владели сейчас этим старым человеком — гнев, возмущение, обида? А может быть, его обуял страх перед всесильным Курном, повелителем и богом горстки темных обманутых людей, чьими жизнями он мог распоряжаться, как своей собственностью?

Я уж было начал раскаиваться в том, что рассказал старику о страшной тайне. Наверное, поспешил с этим делом. Надо бы поподробней узнать, когда собирался Зимагор покинуть свое подземное логово, как он намерен распорядиться судьбой аборигенов — уничтожить их сразу или оставить замурованными в подземелье на медленную и мучительную гибель от голода. Нужно было все это доподлинно выяснить и не рисковать зря, а все хорошенько обдумать и взвесить. Кто знает, что может предпринять старый и уже ослабленный человек, объятый суеверным ужасом перед своим властелином? Вдруг пойдет к Зимагору да расскажет ему о моем разговоре? Но эту мысль я тотчас отбросил.

Наконец старик поднялся со своего ложа, все так же неторопливо и спокойно подошел к пологу и вышел вон, не сказав ни слова. Распахнутый полог остался открытым, и сквозь косой треугольник входа в келью влился белесый разреженный свет наступившего дня, проникающий в подземелье из-под приподнятых глыб на своде пещеры.

Старик стоял у входа, сухой и приземистый, похожий на древнюю лиственницу — дерево, сугубо чтимое их племенем, потому что они считают, что их род произошел именно от лиственницы. Убедившись, что поблизости никого нет, Лаулас шагнул в пещеру и, плотно задернув полог, опустился на свое каменистое ложе. Лицо его было спокойно, лишь потускневшие глаза смотрели на меня с печалью и одобрением.

— Ты правильно сделал, Севгун, что рассказал мне об этом, — глухо заговорил он. — Я давно думал о том, что скоро все наше племя погибнет. У нас уже нет женщин, кроме нескольких старых мамок. Последней в этом каменном То-Рафе родилась Кыйдик. У нее могут быть дети. А могут и не быть — камень высосал жизнь из нашего племени. А Великий Курн, выходит, обманывал нас все эти годы, убеждал, что скоро он победит всех кинров, и тогда наши люди могут взять себе мамок из других племен, и род наш не угаснет. Да, он обманывал нас. Мы ему нужны были для того, чтобы добывать тот желтый песок, который он забирает себе. Это злой песок. Из-за него и раньше люди убивали друг друга, и песок доставался сильному. Но кто может победить Великого Курна? Я в своей жизни встречал лишь одного человека, который мог бы помериться с ним силой. Он был такой же большой, как Великий Курн. Но он был добрый.

— Уж не про Ивана Кондратьевича Янжуло вы говорите? — удивленно спросил я Лауласа.

— Как ты сказал, Севгун? Иван-Кондрат? Ты знаешь Ивана-Кондрата, у которого нет на ногах пальцев?

— Знал, — подтвердил я.

Старик сокрушенно покачал головой.

— Жалко Ивана-Кондрата. Я видел его давно. Как-нибудь расскажу тебе об этом, а сейчас нам нужно много думать. Надо спасать наших людей. Надо скорее спасать людей.

— Пойдем вечером в пещеры, расскажем всю правду, — предложил я запальчиво. — Не может быть, чтобы столько людей не справились с одним, пусть даже очень сильным, человеком.

— И-эх! — вздохнул Лаулас. — У Великого Курна много ушей и много глаз. И еще у него есть маленькое ружье, и еще у него есть невидимые кинры. Они охраняют этот каменный То-Раф. Ты сам убедился в этом на празднике совместной еды. Есть еще один выход. Духи его не охраняют. Это тот самый подземный коридор, по которому ты ходил в тайгу. Но никто, никто, кроме Великого Курна, Минора и Умруна, не знает, как отодвигать камни, чтобы уйти в тайгу.

— Что же делать?

— Думать сперва надо, Севгун, много думать надо. Делать потом.

За пологом зашуршала галька, и тотчас в нашу келью вошла Кыйдик. Лицо ее было радостное и довольное, будто она только что видела какое-то чудо или узнала хорошую новость.

— Вот, — сказала она, ставя перед очагом большое деревянное блюдо. — Умрун дал нам медвежье мясо, много мяса. Он сказал, что Великий Курн велел давать нам лучшую пищу. Теперь у нас всегда будет праздник.