Далия Трускиновская – Дополнительное расследование (т.2) (страница 65)
Присмиревшего Умруна для надежности привязали кожаной бечевкой к моей левой руке. В правой я крепко сжимал рукоять ножа — того самого, что хранился у Лауласа. Нож Умруна перекочевал к одному из молодых нивхов, который вместе с Лауласом замыкал наше шествие. По внутренней пещере передвигались медленно, в полной темноте. Люди держались за руки, будто слепые. Шли босиком, чтобы не потревожить камни. Даже дыхания старых женщин не было слышно — настолько напряжены были внимание и воля людей, стремящихся к свободе. И только когда за нами бесшумно захлопнулась каменная западня входа в подземельный коридор — зажгли жирник.
Звездное небо буквально ошеломило моих спутников. Многие из них никогда в жизни не видели ни звезд, ни луны, ни ночного фосфоресцирующего моря. Но больше всего мы были ошеломлены гигантским огненным языком, который плескался в вышине, освещая холодные скалы. Это был газовый факел. Вырываясь из расщелины, газ невидимо взмывал ввысь и там, метрах в двадцати от земли, полыхал ярким пламенем, окаймленный снизу голубым ожерельем. Вот, значит, почему иссяк газ в логове Зимагора! Верную службу сослужили всем нам те самые серые шарики, которые я бросил тогда в расщелину. Не зря, выходит, здесь так резко ощущался запах метана — газ вырывался наружу. Занявшийся огнем, очевидно от попавшей в расщелину влаги, зажигательный шарик породил этот гигантский факел, который потянул за собой мощный газовый поток, оставив и наши убогие очаги, и электротурбины подземной станции без топлива.
Однако любоваться прелестями газового факела и красотой звездного неба нам было недосуг, и потому мы поспешили вниз по ущелью. Нужно было по краю мари обойти скалы и как можно быстрее выйти к морю. А главное, за остаток ночи надо уйти как можно дальше от логова Зимагора. Едва ли он решится преследовать нас, поскольку не знает, в какую сторону мы могли податься, но и этот вариант нельзя сбрасывать со счетов.
Продвигались медленно, с большим трудом, то и дело спотыкаясь о кочки и коряги. Но и после того, как марь осталась позади и мы начали забирать правее, путь не стал легче. Теперь приходилось лезть по скалам, поднимаясь все выше и выше, к прибрежному щиту.
Наконец силы наши иссякли, и мы решили устроить привал и обсудить наши дальнейшие действия.
Здесь, на вершине гребня, Лаулас отдал Умруну обещанные ему самородки, и тот, пробормотав что-то в ответ, спрятал металл за пазуху и так сидел, какой-то весь жалкий и сморщенный, как выжатый лимон.
Люди сбились в кучу, говорили все еще полушепотом, словно боялись, что грозный владыка услышит их и здесь, за несколько километров.
Взошло солнце, и туман, навалившийся было на рассвете, начал быстро рассеиваться. Вскоре уже были видны острые вершины гор, густые гребни тайги и белые барашки волн на зеленоватой поверхности моря.
С места нашего привала был виден и газовый факел. Только теперь он не казался таким огромным, как ночью, потому ли, что нижняя часть его была скрыта скалами, под которыми осталась наша подземная тюрьма, или просто расстояние скрадывало пламя. Видно было и то крохотное плато, окаймленное зарослями стланика, на которое выходило в редкие праздники порабощенное племя.
Вдруг я услышал знакомый рокочущий звук. Он приближался с юга и с каждой минутой был все сильнее и сильнее. Мои спутники тоже услышали его и озирались со страхом и недоумением.
Сомнений не было — это, конечно, вертолет. Лишь бы он не прошел стороной. С вертолета нас нельзя было не заметить.
— Дайте быстрее огонь! — заорал я вне себя от радости.
Огонь нашелся. Кресало и трут Лауласа и здесь выручили нас. Нашлось и топливо — корявый стланиковый сушняк, торчащий, словно выветренные кости давно погибших животных, между замшелыми камнями. В дело пошли и зеленые ветви стланика, и вскоре костер зачадил смолистым призывным дымком.
Звук вертолета все нарастал и нарастал, а потом показалась и сама машина, за ней вторая, третья...
Они прошли над нами, как огромные сверкающие стрекозы, немного покружились и направились к факелу. Минут через десять звено вернулось к нам. И вот уже тогда, когда первый вертолет, выбрав площадку для посадки, начал снижаться, и на нас повеяло тугими струями воздуха от лопастей машины, в том месте, где горел факел, грянул мощный взрыв. Самого взрыва сначала не было слышно — только видно было, как зашевелились, поднимаясь и разваливаясь, скалы. Взметнулась к небу туча камней, и потом все это плавно осело, лишь облако мелкой пыли еще держалось в воздухе, а на том месте, где громоздились скалы, зияла огромная воронка.
Спутники мои пали ниц, и из их уст вырвались вопли ужаса. Такое им довелось увидеть первый раз в жизни. Наивные, они думали, должно быть, что это их владыка, могущественный Великий Курн, подает гневный голос...
И вот я снова на этом месте. Снова каменный косоглазый идол таинственно и холодно смотрит на берег из морской пучины, снова рядом со мной друг Тагир Валиулин. Я дышу воздухом свободы, цену которой я познал лишь в логове Зимагора.
Пробираться дальше к месту моего заточения не хочется — там, как мне известно, ничего не осталось. После мощного взрыва, уничтожившего логово рыжего Курна, над скалами еще долгое время полыхали газовые факелы, освещая по ночам море зловещими бликами.
Взрыв поглотил и омерзительного гиганта, и его сатрапа Минора. Из всей троицы в живых остался лишь Умрун. Он пока ушел от возмездия. Сбежал в тот момент, когда к нам опускались вертолеты.
Кыйдик тоже сейчас далеко. Вместе с молодыми аборигенами ее направили в Ленинград. Там и предстоит многое познать, многое наверстать. Старшие остались здесь, на своей родине. Сейчас, пожалуй, они не отличаются от тех своих собратьев, что живут давным-давно в добротных домах, смотрят кино и телепередачи. Разве только тем, что они так и не знают — где, на берегах какой реки жили их предки. Об этом знает лишь старый Лаулас, их память и старейшина. Но Лаулас все еще лежит в больнице. Душевное напряжение, потрясение, вызванное невиданным никогда взрывом, дорого обошлось старому человеку. Лаулас лишился речи. Старик не обучен грамоте и потому не может все свои мысли изложить на бумаге, поведать людям о трагической судьбе своего племени. Много неразгаданных тайн хранит память старика, гораздо больше того, что удалось мне узнать за время пребывания в этой каменной бездне.
Станут ли известны людям все трагические события, приведшие это небольшое северное племя под власть Зимагора, узнаем ли мы, где жили их предки — все теперь зависит от того, заговорит ли Лаулас.
ФАНТАСТИКА
Игорь ПИДОРЕНКО
НИЧЬИ ДЕТИ
— Не вздумай напрямую выспрашивать. И не узнаешь ничего, и Саше можешь навредить. Нужны осторожность и такт.
Ох уж эта мамина дипломатия! Сначала «ничего не узнаешь», а потом только: «Саше навредишь». Егор, слушая вполуха наставления матери, поднялся из кресла и подошел к окну. Весна никак не могла разогнаться, войти в силу, на улице было холодно, о стекло изредка с дребезжащим звуком бились крупные капли дождя. Небо плотно затянуло серо-белым, того и гляди снег сорвётся. Сумрачно и противно. Но ехать всё же придётся. Егор подышал на стекло, пальцем написал на появившемся мутном пятне: «Март». Пятно быстро побледнело, но надпись прочесть было можно, и Егор стер её ладонью.
Может быть, за неделю все неприятности забудутся, перегорят. По крайней мере, он постарается, чтобы перегорели. Будет читать, в лес с Денисом ходить, пользоваться остальными деревенскими благами. Какие там ещё блага-то? Парное молоко, росные рассветы... Росные рассветы ранней весной? Скорее всего, та же мерзость и холод, да ещё плюс грязь. А, там видно будет! Может, не брать Дениса, не портить ему каникулы?
Внизу, у подъезда, остановились ярко-синие «Жигули». Из них на мокрый тротуар неловко выбрался толстый мужчина с объёмистым пакетом в руках. Даже отсюда, с третьего этажа, было видно, как от дождя лысина его тут же начала блестеть. Он захлопнул дверцу автомобиля, аккуратно запер и, переваливаясь, вошёл в подъезд.
— Ма, — сказал Егор, не оборачиваясь, — дядя Валя приехал.
Мама, всё ещё продолжавшая пространно излагать свои взгляды на тактику и стратегию родственных взаимоотношений, замолчала на полуслове, сбитая с толку неожиданным возвращением к реальности. Теперь она долго будет вспоминать, что же ещё хотела сказать, но так и не вспомнит. И разговор потечёт по другому руслу. Егор вздохнул и пошёл открывать дверь.
В прихожую боком протиснулся толстый мамин брат. Он походил на добродушного синего бегемота в очках. Или на мокрый троллейбус.
— Чёрт знает что за погода, — бурчал он, стягивая необъятных размеров плащ и пристраивая его на вешалку. Потом достал платок, развернул, неторопливо протёр очки, обтёр лысину и только тогда протянул Егору руку:
— Ну, здравствуй, племянник. Маша, надеюсь, дома?
— Дома, дома, проходите, — заверил его Егор. Дядя стал протискиваться в комнату. Надо дать им поговорить. А то они вдвоём станут давать инструкции по разведке. Кончать бы это скорее да ехать!
Он успел разлить чай в чашки, сложить в вазочку печенье и положить в розетку вишнёвого варенья до того, как из комнаты послышался мамин голос: