Даха Тараторина – Хозяин болота (страница 52)
— Слушай, ты! Как звать-то тебя, болотник?
Вместо ответа Аир приказал:
— Отпусти её.
— И рад бы, да не могу! Ты не думай, что я человек хороший. Нет среди старост хороших, есть токмо умные! И, ежели ты немедля не сдашься, я твоей мавке башку отрежу!
— Не отрежешь.
Аир едва шевельнуться успел, а серп уже тихонько чиркнул по бледной тонкой шее.
— Ты умрёшь, — пообещал ему Аир.
— Пущай и так. Токмо резануть по горлу твоей девке успею. А я не успею, так кто другой подмогнёт! Нас тут много, а ты один, всех не притопишь!
— Она не сделала тебе ничего дурного.
— Это мавка-то? Дык ведь в еёйной, мавкиной, природе зло творить! Была добрая Ива, а стало чудище болотное. Ты не думай! Не пожалею!
Ива с перепугу дышать перестала: вроде Стар и свой, и слова дурного не скажет, но ведь верно, ради деревни можно одной головой и пожертвовать… Тем более, что голова эта на человеческую мало походила.
Да что уж, все не дышали! Не дышала Алия; не дышала Еня, до белых костяшек стиснувшая плетёный поясок.
Перестал дышать Хозяин болота.
Чёрные щупы вновь стали тёмной водою, отпустили мужиков, кого успели схватить. Сам Аир встал перед врагами в человеческом обличии: худой бледный мужчина, не боле.
— Отпусти её, — не приказал, а попросил он.
— Тогда на колени! Косу дайте!
— Нет. — Слепая ведьма безошибочно подошла к Стару и потребовала: — Мне косу.
Кто-то сунул в её ладонь оружие.
Любила бабушка Иву. Всем сердцем, всем существом. Больше жизни, всего больше. И оттого ради спасения деревни рисковала самым дорогим, что имела. Слёзы терялись в морщинах на её щеках, слепые глаза заглядывали в чёрную душу Хозяина болота. Дай волю, она ругалась бы почём зря, требуя, чтобы Стар отпустил кровиночку. Но она молчала и крепко сжимала рукоять косы.
— Хороша бабка! — плюнул Аир. — Родную внучку убить позволишь, лишь бы до меня добраться?
— Ня дозволю. Потому шо ты сдасси.
Ива стояла там, опустив руки. Могла ли вывернуться из хватки набольшего? Могла бы, наверное. Хотела ли? Ведь должна была ненавидеть Хозяина болота всех сильнее. Потому что имела на это право. Худая, хрупкая, как молодое деревце. Ничего не стоит сломать его…
Алия стояла с нею рядом. Не позволит ведь навредить кровиночке, только хорохорится. Да и есть ли Аиру дело, даже если доверчивая девка умрёт? Беда, тоже! У него утопниц полное болото! Зато ведьма наконец отправится за Огненные врата. И половина мужиков Клюквинок. Разве не этого он хотел?
Этого?
Или совсем другого?
Или всё же есть на свете вещи дороже мести?
Аир опустился на колени и обнажил шею.
— Руби.
Слепая охнула, покачнулась, видно, и сама не ожидав, что нечистая сила падёт пред нею. Кто-то подвёл её к Господину топей, направил косу.
— Стойте! — Голос клюквинчанской мавки прозвучал громом. — Бабушка! Запри нас в болоте!
— Унуча, ты шо такое…
— Я его разбудила! Я освободила Хозяина болота! Так запри нас вместе, чтобы никогда не выбрались. Замкни защитными знаками, разведи святые костры вокруг трясин. Я останусь с ним, услежу!
Аир не поднял головы и только процедил:
— Заткнись.
— Он из-за меня сильнее стал! Я помогла ему в деревню войти! Запрёте меня, и его силы лишите!
В очах Аира полыхнула зелень.
— Не смей. Я запрещаю тебе.
— Какое право имеешь мне запрещать?
— Я муж тебе.
— А я тебе жена! И я клялась рядом быть! Обещала, что не предам и не оставлю!
Горькой была его улыбка. Быть может оттого, что слишком поздно Хозяин болота понял, как много значит для него обещание зеленоволосой девки.
— На кой мне околдованная дура? — спокойно спросил он.
— Что?
— Что слышала. Я околдовал тебя, неразумную, чтобы в деревню пробраться. На кой мне век с тобой коротать?
Околдовал…
Обманул, заставил поверить, что дурёха и в самом деле влюбилась.
— Неправда…
Он передёрнул плечами.
— А какое мне дело, веришь ты или нет. Вот уж действительно дурёха неразумная… Решила, что Хозяин болота умеет любить! Тоже мне…
В этот миг сверкнула коса. Не только Аир почти век лелеял мечту о мести. Маленькая девочка, потерявшая сестру, тоже способна затаить злобу. Железо понеслось к обнажённой шее.
— Не-е-е-е-ет!
Ива вырвалась, изуродовав о серп шею. Тлеющая ива заскрежетала: выгорело нутро! Дерево хрустнуло, неуловимо просело… и взорвалось искрами да раскалёнными щепами, на миг всех ослепив.
Когда же грохот сменился тихим потрескиванием догорающего ствола, Ива стояла на коленях у чёрного опалённого мха, на котором уже не было Хозяина болота.
День был особый. Окончанье лета всегда особое, а уж если довелось сберечь урожай от ливней, что ни с того ни с сего зарядили с середины лета, то и вовсе красота! Отовсюду пахло печевом, из труб в прозрачно-синее небо тянулся нитями пряжи дым.
Зеленоволосая девка сидела на крылечке, любуясь догорающим закатом, и плела лук. Четыре добрых косицы уже лежали рядом, одна на коленях и две оставалось. Стоило бы, пожалуй, ускориться да присоединиться к подружкам, что не раз уже заглядывали во двор, зазывая Иву на гуляния, но девка нарочно не спешила. Ей хорошо было, спокойно. Солнышко облило ступеньки медовым светом, у колена пригрелся большой чёрный кот, видимый ей одной, с утра приехали погостить братья, да оба с жёнами! Не только старший Бойко, но и средний, Ранко! У того нежданно-негаданно объявилась зазнобушка, тихая вдовушка с двойняшками-детьми, и он любил их как собственных. К тому ж, Ива нутром чуяла, вдовушка не просто так таинственно краснела, когда сталкивалась с недавно разродившейся деверевой супругой, — тоже была в тяжести.
Оттого в избе было шумно и тепло. Дети носились под ногами, Лелея хлопотала, всё переживая, что кто-то останется голодным, Креп самодовольно крякал, обмениваясь с сыновьями многозначительными замечаниями.
Добро…
Ива потёрла розовый шрам на изуродованной шее. Тот уже не чесался, да привычка так и осталась.
Хороший был день. Правильный.
Она не станет прощаться.
Вот уж пятая вязанка легла к готовым, а за ней и две остальных. Как раз и прохлада опустилась на Клюквинки. Мать дважды звала Иву в дом, но, смирившись, вынесла ей платок, чтоб не замёрзла. Ива стянула его, аккуратно свернула и положила рядом с котом.
— Пускай они не горюют, ладно?
Домовой дух недовольно засопел. Может, он и мог замурлыкать какое угодно горе, да всё равно не одобрял решения упрямой девки.
— Осталась бы…