Даха Тараторина – Хозяин болота (страница 27)
И всё разом вернулось. Гости, праздник, костёр, пьяное пение, роса, леденящая ступни…
Аир ответил бы, сказал бы правду. Да вот беда: он и сам не знал.
— Я видела тебя в реке… Ты искал её, спрашивал…
Хозяин болота отпустил её и отступил в темноту. Подхватил сапоги и быстро зашагал прочь. Когда отошёл достаточно далеко, чтобы Ива не могла услышать, горько проговорил:
— Ты и правда на неё похожа
…
Но Ива услышала.
Стоило Аиру уйти, как и для Ивы праздник окончился. Не веселили песни, не грел костёр и ароматы угощения не будоражили желудок. Она плотнее запахнула платок и отправилась домой.
В избе до сих пор горел светец, хотя почти все старшие уже улеглись спать, уступив Клюквинки молодёжи. Но мать и отец, раз допустившие обиду для дочери, теперь винились при каждом случае и, не встретив её, глаз сомкнуть не могли.
Едва девушка приоткрыла дверь, как они неуклюже притворились, будто не её ждут, а просто припозднились. Лелея подхватила вышивание, забыв про иголку, а Креп принялся править щербинки на ложке. Почему-то ногтем.
— Повеселилась ли, серденько? — заквохтала мать.
Креп тоже глянул исподлобья, пряча беспокойство за насупленными бровями.
— Не навредил никто?
— Никто, — улыбнулась Ива. Хотела уж притворить в дверь, как вдруг что-то в малиновых кустах зашебуршало. Домовик? Секретом поделиться хочет? — Я маленько на крылечке посижу и спать, — пообещала она и вышла во двор.
Месяц зевал в небе, натягивая по самые уши облачное одеяло. Света он давал ровно столько, чтобы почти не видать было звёзд, оттого в огороде стояла кромешная темень. Ива привычно перепрыгнула грядки, чтобы не потоптать, юркнула мимо озарённого окошком квадрата и тоже нырнула в малину.
— Кто тут?
И едва не заорала! Потому что стерёг её вовсе не домовик или какой ещё дворовой нечистик. Там, умостившись на плотно набитой торбе, сидел Бран.
— Я не трону… — хмуро пробормотал он в сторону. — Дозволишь слово молвить?
Ива попятилась, оглянулась на оконце, в котором виднелись силуэты родителей. Даже если захочет, не тронет. Позвать родных на помощь она всяко успеет. Однако и подходить ближе Ива тоже не стала.
— Ну молви…
Куда только делась спесь и молодецкая удаль кузнеца? В кустах прятался словно бы ощипанный петушок. Он низко клонил голову и сутулился, чтобы его огромную фигуру никто не опознал.
— Я… это…
И замолчал, как воды в рот набравши. Ива помогла разговору:
— Ты разве не ушёл из Клюквинок? Мать рыдала, до самой околицы провожая.
— Ушёл… Да вернулся с полпути. Не боись, не задержусь тут. Просто… — Кузнец вздохнул и встал во весь рост. Нет, всё такой же огромный и страшный. Схватит — опомниться не успеешь! Но весь вид его говорил, что кузнец явился не для того. — Не мог я уйти, с тобой словом не перемолвившись.
Неужто станет прощения просить? А и есть, за что, если по правде! За такое, честно сказать, кровью платят, а не красивыми речами. Вот только Еня рядом не стояла, а ведь именно перед нею кузнецу следовало бы гнуть спину… Может, раньше успел?
Бран проговорил единым духом:
— Я на тебя зла не держу. Ты, конечно, девка дура. И вообще за косы бы тебя да на лавку животом… — Но опомнился и закончил так, как и готовился всё то время, пока дожидался Иву: — Но я тебя прощаю. Мне и верно в Клюквинках не жизнь, а тоска одна. Уйти к лучшему.
Ива аж задохнулась.
Неужто не помнит её слов, мольбы не помнит?! А и понимал ли с самого начала, что сотворил?
А Еня?! Она, небось, тоже умоляла не трогать! И ведь нескладёху опозорили не в урожайную ночь, её Бран попортил так, что теперь не отмоешься!
Будь Ива полным силы мужем, дала бы в морду — и дело с концом. Ещё, пожалуй, стоило кликнуть соседей. После случившегося кузнеца уже не провожали бы, а на вилы подняли: и людей ведь ослушался, и богов!
Но тогда снова явился бы староста, подняла бы крик Прина. И Ене ещё раз пришлось бы подтвердить преступление, снова пережить то, от чего Ива сама до сих пор ночами просыпается в поту.
Поэтому она сделала иное. Стиснула зубы, изгоняя страх, подняла голову и подошла к кузнецу. Он едва не попятился: неужто девкины глаза сияют тем же зелёным пламенем, который выжигал его изнутри во время хворобы? Нет, померещилось!
Ива потянула его за рубаху, чтобы наклонился и смотрел в лицо, не отворачивался.
— Я тебя уже простила, Бран, хоть теперь и жалею. Бросишься в ноги, может, простит и Еня.
— Да не неволил я её!..
Ива продолжила, точно её и не перебивали:
— …но есть те, кто прощать не умеет. Есть боги, которые не милуют, а платят той же монетой. И однажды тебе придётся предстать перед ними.
Плох тот жених, что оставляет невесту одну тёмной ночью и позволяет идти без присмотра во время шумного праздника. Даже если поссорились, даже если на душе гадко.
Аир хорошим женихом себя не считал, но и Иву бросать одну не собирался. Когда она отправилась домой, он тихонько двинулся за нею. Девка не заметит слежку, пока Хозяин сам не захочет ей показаться, но зато точно никто не посмеет навредить.
Аир всё смотрел на тонкую фигурку, и его раз за разом бросало в жар. Слишком хорошо помнило тело прикосновения, слишком сладок оказался поцелуй. И слишком горек вопрос.
Он хотел оставить её, когда Ива вошла во двор, но вновь помедлил. На болотах холодно, на болотах пиявки сосут стылую кровь, а утопницы поют тоскливые песни. А здесь свет от окна и запах свежего печева. Он посидит у дома невесты самую малость, а потом уйдёт. Просто чтобы убедиться, что легла спать.
Но вместо того, чтобы отправиться в опочивальню, Ива вновь вышла во двор. А там…
Зубы Хозяина болота отчётливо скрипнули в тишине. Ибо во дворе девушку поджидал проклятый кузнец. И она без страха пошла к нему, о чём-то перемолвилась и… поцеловала?
Далеко, не слышно. Милуются, шепчутся о несбыточном будущем или дают друг другу обещания? Не разобрать. Зато как одно тело прильнуло к другому и в темноте видно.
Тогда-то Аир поверил в россказни, которые из уст в уста передают друг другу деревенские: у Хозяина болота нет души. Одна чёрная лужа в груди.
Кузнец перелез через забор и медленно побрёл к околице. А Хозяин болота — за ним.
Долго шли они вдоль кромки леса — по самой границе владений нечисти и царства людского. В прежние времена Хозяин болота уже здесь растерял бы всю свою силу, но теперь у него была невеста из деревни. Та, что протоптала ему тропку в Клюквинки и отомкнула крепкие запоры. Теперь весь лес принадлежал Господину топей, а пройдёт ещё немного времени, наступит осенняя пора свадеб, и чёрные щупы дотянутся до деревни. И свершится давняя месть.
Пока же… Пока Хозяин выжидал. И следовал за ночным путником до тех пор, пока тот, притомившись, не свернул в чащу на ночлег.
Бран не боялся ни темноты, ни леса. Кого бы бояться молодцу, одним окриком усмиряющему норовистого жеребца?! Он привычно сложил костёр и наломал веток для настила. Холодновато будет, ну да ничего, не простынет. Узнай матушка, она бы ему попеняла, но матушка осталась в Клюквинках, а ему, Брану, дальше идти своей дорогой.
Огонёк робко затрепетал на дровах, из торбы появился добрый кусок сала, хлеб и луковица. И фляжка с медовухой появилась, тоже не лишняя перед важным делом. Но едва кузнец сделал глоток, как из густой темноты меж деревьями соткался силуэт.
Человек не спрашивал дозволения присоединиться. Он просто подошёл и, скрестив босые ноги, сел напротив. И Бран узнал человека.
— Чего надо, чужак?
Улыбка получилась недоброй. С такой обыкновенно предлагают выбрать между кошельком и животом, а не к вечере присоединяются. А хуже улыбки были глаза: они словно-бы светились зелёными пламенами, но не грели, как рыжие всполохи костра, а кололи иглами. Голос, между тем, был ласков. Такой, каким мясник выводит на убой корову.
— Проводить решил.
— Удостовериться, что не вернусь? — неприветливо хмыкнул кузнец. — Не боись. Забирай девку, мне она без надобности.
Верхняя губа чужака дрогнула, точно вот-вот обнажит клыки. Но лицо осталось непроницаемым.
— Присмотреть. Мало ли что. В лесу мно-о-о-ого чего худого может случиться…
Бран опрокинул в глотку чуть ли не половину фляжки. Не стоило бы, конечно, да очень уж хотелось затопить воспоминания о суде под водой.
— Я этот лес сызмальства знаю как двор родной. Ещё получше твоего.
— Это вряд ли, — доброжелательно улыбнулся собеседник.
Он вроде и не делал ничего. Сидел недвижимо, говорил дружелюбно. И оружия при нём не было никакого, а у Брана — дедов меч да нож при поясе. Но смотрел чужак так пристально, что хотелось спрятаться, покуда зелёный огонь не прожёг дыры в голове. И, самое страшное, не собирался уходить.
— Так и станешь сидеть, что ли?
Кузнец швырнул в костёр ещё поленце, искры взвились в чёрное небо, и то сразу проглотило их, словно и не было.